Как это ни покажется странным, долгое время даже в серьезных справочниках можно было встретить противоречивые утверждения о том, кто первым достиг Северного полюса: Фредерик Кук или Роберт Пири. Почему возникло это противоречие, разрешить которое удалось только благодаря последним достижениям науки – исследовательским разработкам отечественных и международных дрейфующих станций, а также фотографиям из космоса, – рассказывает Владислав Сергеевич Корякин. Он – полярник. Свою деятельность в Арктике начал по программе Международного геофизического года (1957-1959). Участник многих полярных экспедиций, он семь раз посетил Новую Землю (включая две зимовки), одиннадцать – Шпицберген. Зимовал в Антарктиде, плавал по Северному морскому пути. Преподает в Поморском государственном университете (г. Архангельск).

На карте изображены маршруты к полюсу Ф. Кука (сплошная линия) и Р. Пири (пунктир).

Гений и злодейство – действительно несовместимые вещи, и не только в искусстве. Как свидетельствует жизнь, и в научно-исследовательской работе нравственные качества человека могут определять степень достоверности совершенного открытия. Самый показательный тому пример беру из сферы близкой и хорошо известной мне – открытие Северного полюса. Казалось бы, что может быть более бесспорным, чем пройденный до заветной точки на земном шаре маршрут?! Оказывается, может, если целью становится не Истина, а самолюбивые устремления. 

1 сентября 1909 года из Леруика (Шетландские острова) в адрес владельца газеты “Нью-Йорк геральд” Гордона Беннетта поступила телеграмма: “21 апреля 1908 года достиг Северного полюса… Текст 2000 слов оставлен у датского консула. Стоимость 3000 долларов. Если согласны – обращайтесь. Кук”. Ответ гласил: “Никогда не получал столь приятного известия всего за три тысячи”. Неделю спустя другой американец, Роберт Пири также объявил о достижении полюса, дополнив сообщение более чем странным заявлением: “Не принимайте всерьез заявку Кука. Его эскимосы говорят, что он не удалялся далеко от материка, подтверждают их соплеменники”. 

Десятилетиями на страницах научных и популярных изданий, то разгораясь, то затихая, продолжалась дискуссия: кто из двух исследователей достиг полюса первым? Предсказать исход этого спора было практически невозможно из-за отсутствия необходимых источников. Реальные доказательства в пользу того или другого претендента появиться быстро не могли. Пресса тему первенства эксплуатировала как могла. Но наиболее компетентные полярники того времени не спешили выступать в роли судей.

Наш рассказ об участниках драматического конфликта начнем с Пири.

“Быть единственным и первым” (Роберт Эдвин Пири)

Эпиграфом к биографии этого полярника могли бы послужить шекспировские строки:

Для стяжанья славы 
Я, кажется, взобрался б на Луну, 
И не колеблясь б бросился в пучину, 
Которой дна никто не достигал, 
Но только б быть единственным 
и первым.

Действительно, еще в юности Пири так обозначил цель своих жизненных устремлений: “…хотел бы снискать имя, которое открыло бы мне доступ в круг избранных, где я ощущал бы себя наравне с каждым”. Однако его образование позволяло рассчитывать лишь на скромную работу изыскателя, в перспективе не сулившую славу Колумба или, на худой конец, Ливингстона. Определенно, ни участие в строительстве пирса во Флориде, ни изыскания на трассе канала через территорию Никарагуа (этот вариант отвергли в пользу Панамского перешейка) не могли удовлетворить его неуемное тщеславие. Тем не менее принадлежность к военно-морскому ведомству открывала для Пири возможности, которых не было у Роберта Кука. 

Ликвидация “белых пятен” на карте земного шара в тот момент приближалась к завершению. Арктика оставалась самым подходящим местом для погони за известностью. В 1886 году по следам Норденшельда, заслужившего славу первооткрывателя северо-восточного прохода, Пири отправился в Гренландию. Его экспедиция ничего не добавила к тому, что было сделано предшественником. 

Последнее обстоятельство нисколько не смутило самолюбивого американца, и он принялся строить планы пересечения Гренландии от моря до моря. Но в 1888 году молодой норвежец Фритьоф Нансен в сопровождении нескольких спутников первым пересек по ледниковому покрову самый большой остров планеты. Амбициозная реакция Пири удивила видавших виды полярных исследователей: “Это исполнение задуманного мною предприятия нанесло серьезный удар мне”. 

В 1891 году Пири вновь отправился в Гренландию, но в самом начале экспедиции с ним произошло несчастье – он сломал ногу и только благодаря экспедиционному врачу Фредерику А. Куку (его будущему сопернику на полюсе) полярная карьера Пири на этом не завершилась. Пациент высоко оценил талант своего хирурга: “Я многим обязан его профессиональному искусству, терпеливости и хладнокровию… Он был всегда полезным и неутомимым работником”. Выздоровев, Пири пересек север Гренландии от залива Инглфилд к фиорду Независимости (протяженность пути в оба конца 2200 километров). Уже тогда бросалось в глаза несоответствие протяженности маршрута и единственного результата: был установлен северный предел ледникового покрова самого большого острова Земли. В этом маршруте проявилась особенность характера Пири: все результаты экспедиции он считал принадлежащими лично ему! Когда Кук по возвращении выразил желание опубликовать материалы своих наблюдений об образе жизни эскимосов, Пири категорически запретил печатать их. Естественно, Кук ответил отказом, когда Пири пригласил его принять участие в следующей экспедиции. 

В ближайшие годы полярные предприятия Пири, одержимого мыслью заполучить приз столетия, следовали одно за другим с минимальными научными результатами. Так, результатом очередной экспедиции 1905-1906 годов стало только то, что Пири на градус широты (!) побил рекорд Нансена. Однако “достижение” Пири сопровождалось навигационным казусом – при возвращении герой высоких широт оказался в Гренландии, в 250 километрах восточнее намеченной точки. Специалистов-навигаторов это не удивило: в своей штурманской работе Пири с трудом справлялся с определением широты, считая долготу чем-то несущественным, а свой просчет он объяснил сильным восточным дрейфом. Его тревожили не навигационные просчеты, а факт очередного поражения, зафиксированный в дневнике: “Неужели еще одна неудача? Неужели никаких шансов на победу?” 

Между тем реклама и (выражаясь современным языком) “раскрутка” в прессе делали свое дело. Пири добился денег на очередной полюсный вояж в тот самый момент, когда из высоких широт пришло чрезвычайное известие: “Я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы воспользоваться им… Мистер Брэдли расскажет остальное. Всем приветы. Кук”. Последовавшее затем длительное молчание после возвращения последних судов из арктических вод не изменило планов Пири. “Во избежание всяких недоразумений… я заявляю, что поведение доктора Кука, который старается опередить меня, недостойно честного человека”. Прочесть это заявление Фредерик Кук не мог, поскольку был занят совсем иными делами…

“Никогда не терявший мужества” (Фредерик Альберт Кук) 

Вернувшийся из Северо-Гренландской экспедиции (1891-1892), которую возглавлял Пири, Фредерик Кук решительно отказался принять участие в поездках с этим амбициозным человеком. Узнав о вакансии врача в Бельгийской антарктической экспедиции барона Адриена де Жерлаша, Кук не стал раздумывать и оказался в числе первых исследователей, переживших антарктическую зимовку. Более того, со своим предшествующим опытом и специальными знаниями врача-полярника Кук, по свидетельству другого участника событий, норвежского моряка Руала Амундсена, спас от цинги и неминуемой гибели всю экспедицию – за это его наградили бельгийским орденом Леопольда. Одновременно Кук продемонстрировал тонкое понимание ледовой обстановки, что помогло вырвать из ледового плена экспедиционное судно. Амундсен использовал его опыт спустя двадцать лет, не забыв отметить это в своей книге “Северо-восточный проход” (Л., 1936). Скупой на похвалу норвежец так аттестовал товарища по зимовке: “Он был единственным из нас, никогда не терявшим мужества, всегда бодрым, полным надежд и всегда имевшим доброе слово для каждого… Никогда не угасала в нем вера, а изобретательность и предприимчивость не знали границ”. Можно утверждать, что именно после этой зимовки Кук перешел в разряд полярников мирового уровня. Это подтвердили уже ближайшие события. 

В 1903 году он выполнил рекогносцировку в центральной части Аляскинского хребта, ликвидировав тем самым обширное “белое пятно” вокруг высочайшей вершины американского континента – горы Мак-Кинли, и одновременно разведал подходы к ее подножью. Однако с приближением зимы экспедицию пришлось свернуть. Ее участники пересекли хребет по ранее неизвестным перевалам. Зов открытий явно не оставлял сорокалетнего американского врача, полного сил и, главное, интереса к постижению неизвестного, в чем он коренным образом отличался от Пири. Прав был их земляк О. Генри, утверждавший, что “дело не в дороге, которую мы выбираем, а в том, что заставляет нас ее выбирать”. 

Спустя три года последовало восхождение на Мак-Кинли – первое в истории Аляски, которое Кук подробно описал в книге “На вершине континента” (1908). Автор предстал перед читающей публикой вдумчивым наблюдателем с несомненной исследовательской жилкой. 

Для своих современников Кук и Пири были полярными исследователями одного, самого высокого, уровня, что подтверждает речь президента Национального географического общества Александра Гриам-Белла на одном из званых вечеров: “Меня просили сказать несколько слов о человеке, чье имя известно каждому из нас, – о Фредерике Куке, президенте Клуба исследователей. Здесь присутствует и другой человек, которого мы рады приветствовать, – это покоритель арктических земель командор Пири. Однако в лице Кука мы имеем одного из немногих американцев, если не единственного, побывавшего в обоих противоположных районах земного шара – в Арктике и Антарктике”. Это замечание подтверждает уникальность опыта Кука. 

Счастливый случай достичь полюса представился Куку неожиданно, после знакомства с молодым миллионером Джоном Брэдли летом 1907 года. Этот весьма состоятельный человек попросил Кука помочь в организации его охотничьей поездки в Гренландию. Опыт подсказал полярнику, что он сможет использовать этот шанс и совершить бросок к полюсу. В экспедиции пожелал принять участие еще один американец: Рудольф Франке. Оставалось договориться с местными эскимосами, наняв их в качестве каюров собачьих упряжек. Так началась самая значительная экспедиция Кука. Продолжение ее оказалось совсем не таким, какого она заслуживала.

Бег наперегонки со смертью

Во избежание конфликта Кук предпочел начать свой поход к полюсу в стороне от предшествующих маршрутов Пири, поскольку понимал, насколько болезненно тот воспримет присутствие конкурента. Поэтому, перезимовав в эскимосском селении Анноаток на севере Гренландии, Кук 19 февраля 1908 года на 11 упряжках (всего 103 собаки) в сопровождении каюров-эскимосов отправился к мысу Свартенвог. На северной оконечности острова он оставил солидный склад продовольствия, чтобы воспользо ваться им на обратном пути. Отсюда его спутник Рудольф Франке возвращается назад. 

Выход на исходный рубеж занял 25 дней. За это время Кук прошел 365 миль, пополняя запасы продовольствия успешной охотой. До цели оставалось только 520 миль! 

Полюсный маршрут начался 18 марта. Вместе с Куком в нем приняли участие два каюра-эскимоса с упряжками по 13 псов в каждой. Груз на нартах Кук урезал до предела, в первую очередь за счет продовольствия, основу которого составлял дневной рацион пеммикана (сухой мясной порошок, залитый жиром) из расчета по фунту на человека. Не останавливаясь на деталях самого маршрута, отметим лишь главное. 

За четыре перехода Кук вышел к Большой полынье, которую успешно преодолел по молодому льду. Несмотря на морозы и подвижки льда участникам маршрута в первые дни удавалось сохранить необычайно высокий темп движения. Суточные переходы составляли 20-30 миль. 

30 марта Кук отметил признаки суши, названной им по традиции в честь спонсора Землей Брэдли. Спустя две недели Кук отметил в полевых записях, что протяженность переходов упала практически вдвое и что он обеспокоен: “… слишком устали, чтобы снять показания приборов” (11 апреля), “… мысли о возвращении. Запас продовольствия уменьшается” (12 апреля). 

И все же Кук, преодолев психологический кризис, продолжал путь на север. Заветной цели он достиг 21 апреля! Это отразилось в его записях: “Ничего примечательного; полюса как такового нет; море с неизведанными глубинами; лед более активен; свежие трещины, разводья… Переполнен радостью, не нахожу слов для выражения своего удовлетворения. Как мы устали и измотаны. Нам нужен отдых”. 

Но как раз этого нельзя было себе позволить. Возвращение проходило на фоне продолжающегося истощения людей и собак, отчего снизился темп движения. На протяжении трех недель солнце скрывали облака, поэтому Кук не мог провести надежные астрономические обсервации. В результате в условиях наступившего летнего таяния Кук не смог выйти к своему складу на мысе Свартенвог (что поставило его самого и его группу на грань гибели). В полном смысле развитие событий в это время напоминало бег наперегонки со смертью. 

И все же, преодолев все трудности, со свойственной ему стойкостью Кук добрался до суши у островов Рингнеса, совершил вынужденную зимовку на мысе Спарбо (остров Девон) и буквально из последних сил добрался до Анноатока весной 1909 года, где встретил зимовавших там американского туриста Уитни и двух человек из экспедиции Пири. От них Кук узнал новости годичной давности из большого мира. Отдохнув, он отправился с попутным караваном эскимосских упряжек на юг к датским поселениям. К несчастью, Кук оставил на попечение Уитни часть документов и инструменты, которые он использовал в походе. Позднее все это исчезло при таинственных обстоятельствах…

Маршрут Пири

Первое отличие экспедиции Роберта Пири от экспедиции Фредерика Кука – количество задействованных сил. 

На исходный рубеж на мысе Колумбия (на острове Элсмир) Пири двинул 28 упряжек и группу из 26 человек, состоявшую из американцев и эскимосов. Управлять такой “армадой” очень непросто, поэтому поход затянулся. 

Первые упряжки покинули мыс Колумбия 1 марта 1909 года. Все усилия Пири направлял на сохранение сил и необходимых запасов для главного броска, поэтому использовал специальные отряды обеспечения, которые должны были с грузами пройти максимально дальше на север, вплоть до 88-го градуса с.ш. Не испытывая недостатка в ресурсах, Пири сформировал даже особую группу, прорубавшую остальным путь среди торосов. Трезво оценивая свои возможности в качестве штурмана, Пири поручил эту ответственнейшую работу капитану экспедиционного судна – опытному навигатору Роберту Бартлетту. Но все же на последнем этапе Пири должен был выполнять вычисления сам. 

Пять отрядов обеспечения, доставив на определенный градус широты необходимый груз, с пустыми нартами поворачивали обратно, имея при себе лишь минимальный запас продовольствия. Подобную организацию ее изобретатель называл “системой Пири”. И, по его утверждению, без нее “оказалось бы физически невозможным дойти до Северного полюса и вернуться с него”. Логики в последней фразе не больше, чем в известном утверждении “этого не может быть, потому что не может быть никогда”. 

Дневные переходы Пири оставались в пределах 13-14 миль. Вблизи от 88-й параллели 31 марта последний отряд обеспечения расстался с Пири. Бартлетт, определив достигнутую широту, вручил боссу лист с расчетами: до цели – Северного полюса – оставалось немногим более 133 миль. Пири с небольшой группой эскимосов одолел их за неделю. 

Возвращение Пири к мысу Колумбия, по его отчету, происходило в самых благоприятных условиях: “Большую часть похода мы легко обнаруживали путь, проложенный вспомогательными партиями, причем он на всем протяжении недурно сохранился”. Сохранились и иглу, построенные эскимосами, в которых можно было переночевать. “23 апреля… мы достигли нашей прежней стоянки на мысе Колумбия… возвращение с полюса было осуществлено в 16 переходов”. В отличие от Кука Пири не тратил времени на описание или характеристику природных явлений в походном дневнике. 

На обратном пути, в Анноатоке, Пири узнал о походе Кука, как оказалось, опередившего его на год! И Пири совершил шаг, не имевший прецедента в истории полярных исследований. Его люди допросили эскимосов, сопровождавших Кука, и сделали свой вывод: никакого похода к полюсу конкурент не совершил! Все заявления Кука, как устные, так и в печатном виде, объявлялись фальсификацией и выдумкой. Оставалось только убедить в этом весь мир. Покидая Анноаток, Пири согласился взять туриста Уитни на борт своего судна лишь при условии, что тот оставит в Гренландии все материалы и инструменты Кука. Выбора у Уитни не оставалось: или согласиться на условия Пири, или зимовать еще раз, к чему он не был готов. Ценой предательства Уитни вернулся в цивилизованный мир.

Скандал в благородном семействе полярных исследователей

Опубликовав первые краткие отчеты об успехе обоих американских полярников, “Нейшнл джиогрефик мэгезин” особо подчеркнул, что сомнений в достижениях обоих американцев нет. Но мирное сосуществование продолжалось недолго. 

Поначалу Кук спокойно отнесся к обвинениям Пири в свой адрес. Однако сообщение Уитни о том, что инструменты утеряны, заставило его осознать, насколько в более невыгодном положении он оказался. Отстаивая свое право на “пальму первенства”, Пири становился все более грубым и напористым. Обвал информации на голову читателя, не слишком компетентного в арктических делах, нарастал с каждым днем – и дирижировали этим процессом весьма умело. Реальные достижения претендентов не обсуждались. Зато вся информация, исходившая от Кука, трактовалась как сомнительная. 

С подачи Пири газеты муссировали рассказ эскимосов, “уличавших” Кука. При этом авторы грязных статеек даже не удосужились оценить ситуацию. Несомненно, не понимавшие происходящего простые эскимосские парни – спутники Кука – были сбиты с толку уже потому, что сам поход на полюс для них выглядел причудой белого человека, не имевшей в их понимании здравого смысла. Их единственным желанием было избежать какого-либо участия в очевидном конфликте, вникать в причины которого они не собирались. Ожидать объективной информации от них было невозможно. Пири догадывался, что читатели газет рано или поздно придут к такому же выводу. Следовало придумать что-то еще. 

И в печати одно за другим стали высказываться сомнения относительно всей предшествующей деятельности Кука. Например, конюх из аляскинской экспедиции Кука (но не сопровождавший Кука к вершине) вдруг заявил, что нога его “шефа” не ступала на вершину Мак-Кинли. Однако требовалось найти свидетеля посолидней. Агенты Пири срочно бросились к Эду Бариллу, сопровождавшему Кука в этом восхождении, и вскоре тот подтвердил, что они с Куком так и не добрались до цели, вопреки тому, что он говорил в предшествующие годы. Недавно сторонники Кука в США обнаружили подозрительный чек и пришли к выводу, что лжесвидетельство Барилла обошлось Пири в 5000 долларов. Дальше – больше. На Кука обрушилось обвинение в краже авторства словаря английского миссионера на Огненной Земле (несмотря на то что на титуле книги стояло: “…составленный Томасом Бриджессои и подготовленный к печати Фредериком Куком”). Затем появилось “свидетельство” Данкла и Луза, объявивших, что Кук нанял их за плату для подготовки фальсифицированных наблюдений при походе к полюсу, и т.д. и т.п. 

Завершением стало “признание” Кука в журнале “Хэмптонс” в 1910 году: “У меня нет абсолютной уверенности, что я дошел до полюса. Это заявление может показаться поразительным, но я готов удивить мир, если тем самым могу отстоять свое честное имя… Я признаю, что подвиг Пири, которому он посвятил всю свою жизнь, заслуживает признания. Я никогда не ставил под сомнение заявление Пири об открытии им Северного полюса, не сомневаюсь в этом и сейчас. Я никогда намеренно не пытался украсть принадлежащей ему по праву славы” и т.д. 

Спустя несколько лет корректор журнала раскрыла обстоятельства появления столь странной публикации: “Мы разрезали гранки и вставили текст… Это признание было продиктовано мне заместителем редактора. Я тогда была полностью уверена, что “признание” сделано с ведома доктора Кука”. Можно и дальше приводить примеры подобного рода, характерные для происходившей “дискуссии”. 

Среди представителей науки сторонников Пири было немного (этнограф В. Стефанссон, геолог У. Г. Хоббс, университетский преподаватель Д. Мак-Миллан), большая часть известных полярников держали сторону Кука (включая норвежца Свердрупа, датчанина Миккельсона, американцев Грили, Фиала и многих других, в том числе и Амундсена).

Точка зрения русских полярников

На заседании Русского географического общества его вице-президент Ю. М. Шокальский отметил, что оба американца собрали в своих маршрутах определенное количество географической информации, но вместе с тем с поздравлениями решено было повременить. Глава московских географов Д. Н. Анучин посчитал спор скорее спортивным, чем научным. В одном из русских изданий того времени отмечалось, что “спор о полюсе не соответствует научному достоинству… Было бы лучше, если бы американцы подождали доказательств… и мнения на этот счет ученых, которые сумеют лучше разобраться, на чьей стороне правда”. Как показало будущее, такая позиция оказалась единственно правильной. 

Но поражение в споре с Пири в Америке имело для Кука самые тяжелые последствия. Он оказался изгоем в обществе, и, когда его дела в нефтяном бизнесе в Техасе показались властям подозрительными, его осудили на 15 лет якобы за попытку продажи участков, лишенных нефти и газа. На самом деле эти участки позже принесли новым владельцам миллионы. Амундсен не побоялся нападок американской прессы и посетил полярника в тюрьме. Кука освободили из тюрьмы в 1930 году. Десять лет спустя его полностью реабилитировали. Произошло это за несколько месяцев до смерти. Пири умер на двадцать лет раньше от болезни, диагноз которой Кук установил еще в Арктике. 

“Другие по живому следу пройдут твой путь…”

Эти слова Бориса Пастернака с полным основанием можно отнести к судьбе Ф. А. Кука, когда на рубеже 40-50-х годов ХХ века арктические исследования наших и американских ученых охватили ту часть Арктики, где проходили маршруты Кука и Пири. Сенсация не замедлила последовать … 

Наши полярники провели широкую программу наблюдений, высаживаясь с самолета в пунктах наблюдений. Затем они вернулись к идее дрейфа на морском льду, опробованной папанинцами в 1937-1938 годах. Американцы предпочитали изучать так называемые дрейфующие ледяные острова, которые намеревались в случае возникновения третьей мировой войны использовать в качестве “непотопляемых авианосцев”. Эти “острова” толщиной 30-40 метров (обычный дрейфующий лед в океане раз в десять тоньше) отличались не только повышенной прочностью, но и характерной волнистой поверхностью, хорошо заметной с воздуха. В процессе многочисленных ледовых разведок специалисты легко научились отличать этих “ледяных монстров” от обычных дрейфующих льдов. Некоторое время загадкой оставалось их происхождение. Но вскоре американцам и канадцам повезло: они обнаружили ледники примерно с теми же внешними признаками у северного побережья канадского Арктического архипелага, причем очертания одного из островов точно вписывались в край ледника, повторяя в деталях его изгибы. Так удалось установить место рождения дрейфующих ледяных островов, которые описал Кук в своем маршрутном дневнике на 88-м градусе с.ш., – это был первый (но не последний) неожиданный сюрприз из прошлого! В акватории Северного Ледовитого океана, тяготеющей к канадскому Арктическому архипелагу, в 1950-1951 годах дрейфовала на морском льду наша станция СП-2 под руководством известного полярника Михаила Михайловича Сомова, а в 1952-1954 годах – американская станция на ледяном острове Т-3 во главе с Джозефом Флетчером, тогда полковником ВВС США (со временем он стал видным аналитиком-геофизиком процессов, протекающих в высоких широтах). Он-то первым и сделал важное заявление: “Я считаю невозможным поверить, что доктор Кук лгал. Описание его путешествий является честным и точно обоснованным. Для него было бы невозможным сфабриковать рассказ на основе его знаний ледовых условий и дрейфа льда в Арктическом бассейне”. Новая информация заставляла пересмотреть некоторые события прошлого. 

Первым предсказал систему дрейфа по маршрутам Кука и Пири еще лейтенант Александр Васильевич Колчак (известный лидер Белого движения во время Гражданской войны). Его статья появилась в отчетных трудах Русской полярной экспедиции 1900-1903 годов под начальством Эдуарда Васильевича Толля, участником которой он был. 

Наблюдения и оценки по результатам дрейфов, сделанные М. М. Сомовым и Д. Флетчером, предвидение А. В. Колчака и непосредственные наблюдения Кука совпадали самым удивитель ным образом! По объективным законам развития науки “униженный и оскорбленный” Кук был обречен на почетную реабилитацию по совокупности природных показателей – о них-то и пойдет речь ниже.

Природная система в системе поисков истины

Понятие “природная система” объясняется так: совокупность природных взаимосвязей, характерных для конкретного природного объекта или территории. Для канадско-американской части Центрального Арктического бассейна – это круговая система дрейфа льдов (а вместе с ними и “ледяных островов”, оторвавшихся от шельфовых ледников северного побережья канадского Арктического архипелага) по направлению часовой стрелки с центром, по мнению Колчака, в районе 82-85-го градуса северной широты и 170-180-го градуса западной долготы. Любой ученый позавидовал бы его предвидению. Для нас важно, что все события маршрутов Кука и Пири “привязаны” к этой системе в строгой последовательности. Оставив мыс Свартенвог 18 марта, четыре дня спустя Кук должен был выйти к Большой полынье, там, где она находится на современных космических снимках. Образование ее связано с разницей в скорости течений вблизи побережья и в открытом океане на кромке шельфа. 

Продолжая путь на север, Кук оказался в зоне интенсивного течения – южной ветви указанной круговой системы, которое сносило его к западу, судя по отчетной карте (а не к востоку, как утверждал Пири после экспедиции 1905-1906 годов), – это во-первых. Во-вторых, течение вызвало интенсивные подвижки льда, разрушившие его иглу 25 и 28 марта. Вместе с этим течением дрейфовал и “ледяной остров”, который Кук принял за сушу, назвав в честь своего спонсора Землей Брэдли. Таких проблематичных земель за двести лет в разных частях Арктики накопилось не менее “чертовой дюжины”. Далее отмеченные природные явления прекращаются: Кук со своим отрядом оказался в спокойной застойной зоне кругового дрейфа, где подвижки сравнительно реже и ледовые поля больше и спокойней. 

С выходом на 88-й градус северной широты (Кук правильно отметил: “дрейф льда незаметно отбрасывал нас к востоку”) произошло нечто непредвиденное, поскольку в ту пору это явление – направление дрейфа – не было известно. Предоставим слово самому Куку на основе его сохранившихся полевых записей: “12 апреля… Мысли о возвращении… Очень тяжелый лед, напоминает материковый… 13 апреля… Все тот же тяжелый, похожий на глетчерный лед (т. е. ледникового происхождения, независимо от того, находится ли он на суше или плавает в море.), причем в конце дневного перехода ситуация изменилась: “Торосы высотой 15-20 футов… Лед изменяется. Расселины”. Он отмечает другие важные детали: “За двое суток мы прошли от 87 до 88 параллели по льду, вовсе лишенному торосов и линий сжатия. Нельзя было установить.. . на каком льду, морском или материковом, мы находились. Барометр не указывал на какое-либо значительное повышение местности, однако лед имел прочную волнистую поверхность глетчера… Вода, которую мы получали из этого льда, была пресной”. Так что Кук не только правильно описал особенности дрейфующего “ледяного острова”. Опередив на сорок лет выводы последователей, располагавших гораздо более обширным материалом наблюдений, он правильно установил ледниковое происхождение очередного полярного феномена дрейфующего “ледяного острова”! 

Самое интересное из наблюдений Кука на полюсе, на наш взгляд, – сведения об осадконакоплении, точнее, снегонакоплении. Он описал строение снега в шурфе глубиной 15 дюймов (37 сантиметров) с чередованием ледяных прослоек (свидетельств вторжения теплых циклонов с юга) и горизонтов разрыхления с характерным кристаллическим снегом. Чтобы получить величину снегонакопления на полюсе (в пересчете на воду), достаточно умножить приведенную глубину зимнего снега на его плотность. Кук этими определениями не занимался. Однако с тех пор результаты исследований подобных шурфов в приполюсном районе вместе с определениями плотности приводились сотни, а может быть, тысячи раз. Если на этой основе попытаться определить количество осадков в шурфе Кука, то полученная величина совпадет с последними данными на картах из атласа Арктики. Можно не удивляться отдельным совпадениям качественных характеристик природных явлений в высоких широтах Арктики, но когда подобное происходит уже на количественном уровне (причем в строгой взаимосвязи), любые сомнения отступают, сменяясь уверенностью в достоверности наблюдений Кука, даже в той области, где он не был специалистом. 

Естественно, что при возвращении происходило повторение наблюдавшихся явлений, но в обратном порядке: “30 апреля. Нас относило на восток со все возрастающей скоростью… Чтобы скомпенсировать этот дрейф, мы продвигались на юг, немного отвернув к западу”. затем они встретились с “очень тяжелым гладким волнистым льдом, но не заторошенным, как на юге”, то есть пересекли “ледяной остров”, описанный на пути к полюсу, и т.д. 

Стало понятно, почему на обратном пути, например, он не обнаружил Земли Брэдли: “ледяной остров” за два месяца сдрейфовал примерно на сотню миль и оказался за пределами видимости. 

Целиком полагаясь на ошибочный вывод Пири о направлении дрейфа, Кук на протяжении трех недель не мог проконтролировать свое положение астрономическими наблюдениями, в которых он определял как широту, так и долготу. В результате он пересек широту мыса Свартенвог, где оставил склад продовольствия, на 72 километра западнее – иного и быть не могло при западном направлении дрейфа на южной ветви описанной выше круговой системы дрейфа. 

Перечень можно было бы продолжать, но вывод остается вполне определенным: даже ошибаясь, Кук не лгал. Каждый раз он находил выход из самой отчаянной ситуации. Информацию, которую его противники в свое время воспринимали как сказки в духе Мюнхаузена, подтвердили современные исследования. Неудивительно, что сейчас уже не находится серьезных историков Арктики, сомневающихся в результатах наблюдений. 

Что касается Пири, то с оценкой его достижений дело обстоит сложнее. Во-первых, по сравнению с Куком его книги-отчеты содержат значительно меньше природной информации, и, таким образом, возможность контроля путем сравнения с позднейшими данными практически отсутствует. Во-вторых, его низкие штурманские способности (особенно проявившиеся в 1906 году) делают реальность достижения полюса в 1909 году достаточно маловероятной, прежде всего из-за использованной методики наблюдений. Ведь он оценивал свое местоположение лишь по широте, полагая, что поход к полюсу проходил строго по меридиану мыса Колумбия. С учетом дрейфа это просто невозможно, как и возвращение к указанному мысу по собственным следам. То, что он считал убедительным доказательством, стало самым уязвимым местом. 

Время, как и следовало, расставило все точки над “i”. Спор между истинным исследователем и честолюбцем закончился в пользу человека, который был выше простого стремления к славе. И этот пример может послужить уроком на все времена.

Литература

• Корякин В. С. Фредерик Альберт Кук. – М.: Наука, 2002.
• Кук Ф. Мое обретение полюса. – М.: Мысль, 1987.
• Пири Р. Северный полюс. – М.: 1948.
• Райт Т. Большой гвоздь. – Л.: Гидрометиздат, 1973.

Доктор географических наук В. КОРЯКИН, почетный полярник.

Источник: “Наука и жизнь”  № 7, 2007 год.

Александр Андреевич Баранов

Рассказ о людях удивительной судьбы, невероятного мужества и силы, первопроходцах, о настоящих титанах, незаслуженно забытых своей родиной.

Когда Пушкин в Кишиневе узнал от Павла Пестеля о смерти Александра Баранова, он написал в своем дневнике: “Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека…”

Этот необыкновенный человек познал нашу землю во всем ее многообразии — от голубых льдов Чукотки до коралловых рифов Гавайских островов, от родного Каргополя до сумрачных индейских лесов Аляски. Блистательная и трудная жизнь!

Баранов дружил с королями цветущих земель в Океании и с индейскими вождями Северной Калифорнии. Владетель Сандвичевых островов дарил ему драгоценную мантию, в которой ходили только гавайские короли. Индейский вождь Котлеян, прощаясь с Барановым, плакал как ребенок, а суровые капитаны-пираты Ост-Индской компании плыли из Калькутты к берегам Аляски иногда только для того, чтобы увидеть в Ново-Архангельске сказочного Баранова.

…Баранов не знал, что такое страх, отличался железной выносливостью и терпением. Родился он в 1746 году (американские исследователи считают годом рождения А. А. Баранова 1747 г.) в маленьком, но древнем и славном городе Каргополе, у синего озера Лача. О детстве и юности Баранова сведений не сохранилось.

История его замечательной жизни начинается для нас с 1780 года, когда он переселился из Каргополя в Иркутск. Баранов занимался там торговлей, обменивая с чукчами и коряками порох, чай и муку на меха и моржовую кость. Но в этом деле ему не повезло, и он разорился. В Охотске Баранов повстречался с “Колумбом Российским”, мещанином города Рыльска Григорием Шелеховым, осваивавшим Алеутские острова. Григорий Иванович и раньше звал Баранова к себе — служить в Русской Америке, но тот не соглашался. На этот раз, 15 августа 1790 года, ему пришлось принять это предложение.

Написав прощальные письма родным, Баранов отправился в путь. Он сел на утлый шелеховский корабль и пустился к берегам Нового Света (корабль “Три святителя” отправился в плаванье 19(30) августа 1790 года).

Коренастый, плотный, белокурый, Александр Баранов выделялся, несмотря на малый рост, из толпы своих верных спутников. Он взял с собой из Охотска около двухсот бесстрашных искателей, в том числе своего помощника, мещанина из сухонского города Тотьмы — Ивана  Кускова,  будущего героя Русской  Калифорнии.

Из письма Баранова об этом походе — пожелтевших бумаг 1790 года, найденных в Вологде,— мы узнаем, что галиот русских потерпел бедствие на пути к алеутскому острову Кадьяку. Баранова и его спутников выбросило на остров Уналашку. Они остались почти без одежды и припасоз. Баранов не потерялся и, лишившись судна, стал устраиваться на зимовку в неведомой стране. Среди мерцания снегов и льда, в багряном зареве алеутских вулканов жили русские люди в земляных юртах, ели коренья, травы и гнилую китовину.

Всю зиму 1790 года Александр Баранов провел на Уналашке. Страдая от лихорадки, он, однако, терпеливо вел дневник, собирал коллекции — шкурки животных, растения, окаменелости, писал донесения Шелехову. Кроме того, он послал русских людей в кожаной байдаре на исследования к берегам Русской Америки, приказав своим посланцам составить подробные карты новой страны. И при этом велел своим людям зорко смотреть, не бродит ли в Беринговом море обшитое медью судно иноземного морского разбойника Кокса. Нельзя позволить пиратам бить бобров близ островов, открытых русскими!

Только в следующем, 1791 году Баранов добрался до столицы Русской Америки на алеутском острове Кадьяк близ Аляски. И вскоре искусный барановский мореход Бочаров, когда-то побывавший в тропических водах, составил для Баранова карты побережья Северо-Западной Америки. Через год Александр Баранов вбил в мерзлую кадьякскую землю в Павловской гавани сваи первой русской деревянной крепости. Затем он обошел на кожаной байдаре вокруг всего Кадьяка, чтобы посмотреть, как русские открыватели расставляют на побережье Американского материка железные доски с надписью: “Земля Российского владения…” Тогда же Баранов получил первые письма от Шелехова из Охотска.

В Чугацкий залив как-то нечаянно забрел мореход из Ост-Индской компании, британец Мур. Он с удивлением увидел русских поселенцев, прочно утвердившихся на холодных берегах Северной Америки. Баранов оказал мореходу рыцарское гостеприимство. Мур, вернувшись в Ост-Индию, наверное, рассказывал о чудесах Аляски: русские не только хорошо и прочно живут в ней, но и строят корабли. В новой корабельной гавани Баранов сам конопатил корабельные днища, самолично изобрел обмазку для судов, добывал скипидар, плавил первое железо из руд Кадьяка и Кенайской губы. “…Железные руды,— писал он Шелехову,— отысканы в довольном количестве и для опыта железо сковано, а поэтому и открыта надежда завести железные заводы с пользою для отечества…” В 1795 году Баранов открыл на Аляске каменный уголь и сам испытал его.

Помимо всех этих дел, Баранов работал над “Топографическим описанием здешних мест”.

Безвременная смерть Григория Шелехова крайне огорчила Баранова, но он не опустил рук. Русские топоры продолжали стучать на берегах аляскинских заливов, и на суровых землях Северо-Западной Америки один за другим поднимались крепкие крепостные бастионы, сложенные из бревен исполинской сосны. Вскоре Александр Баранов с четырнадцатью русскими промышленниками и шестью женщинами основали славный город Ситху на острове близ самой “матерой Американской земли”. Исполнилось пророчество Сумарокова: “За протоком океана Росска зрю американа”.

Несмотря на то что индейский вождь Ситхи Скаутлельт сам продал Баранову землю под постройку города, мореходы Ост-Индской компании забили тревогу. Еще в 1800 году они распустили слухи об иноземном военном фрегате, который якобы должен прийти, чтобы разгромить поселения Русской Америки. Баранов спокойно выслушал это известие и отправил на реку Медную храброго русского охотника — для открытий в глубине Аляски. Ост-индские пираты и завистники тревожились и кричали о “русских кознях”. Неукротимая энергия Баранова вызывала зависть, тревогу и озлобление. Еще бы! Когда ученик и спутник Кука Ванкувер приходил на север Тихого океана для географических исследований, простые русские охотники-барановцы Пуртов и Куликалов давали ему различные научные сведения: Аляску они знали лучше, чем кто-либо другой. Девяносто русских храбрецов ходили в пустынях Аляски, отыскивая проход по суше и ледяному морю к Баффинову заливу. Барановец Швецов в байдарке из шкуры морского льва плавал с Кадьяка в никем не исследованные области Калифорнии.

Баранов укрепил Кадьяк и поставил на нем пушки. Но враги не дремали. Ост-индский мореход Барбер, известный пиратскими выходками, высадил в 1802 году на острове Ситха шесть матросов, якобы за “бунт” на корабле. Их взяли на работу в русский город. Вскоре эта челядь пирата подняла в Ситхе резню. Подкупив индейских вождей оружием, ромом и безделушками, барберовские лазутчики напали на Ситху. Шесть морских разбойников подожгли кровли города. Страшную новость рассказал Баранову… сам Барбер! Пират нагло появился у острова Кадьяка, выставив двадцать пушек с борта своего корабля — “Юникорн”. Но, побоявшись связываться с Барановым, он ушел на Сандвичевы острова — торговать с гавайцами добром, награбленным в Ситхе. А на пожарище в Ситхе в то время валялись оскальпированные тела русских переселенцев! Сжав зубы, Баранов стал дожидаться времени, когда можно будет вернуть Ситху.

Затем наступил год торжества Баранова. Он узнал, что из Кронштадта вышла в море первая русская кругосветная экспедиция, и с нетерпением ожидал прихода “Невы” в Русскую Америку, занимаясь в то же время строительством целой флотилии кораблей. А когда пришла “Нева”, Баранов двинулся к Ситхе и, возглавляя десант, вновь занял остров и заложил на нем недалеко от крепости, разоренной Барбером, новый город — Ново-Архангельск.

В 1807 году русские привезли Баранову привет от владетеля Сандвичевых островов Томи Оми, будущего гавайского короля Камемаха I. С тех пор началась друж¬ба Баранова с населением коралловых Гавайских островов. От алых рифов залива Гонолулу до острова Шарлотты, от Бостона до устьев Колумбии — всего за каких-нибудь пять лет — стало известно имя правителя Русской Америки.

Банкир Астор в Нью-Йорке, посылая к Баранову своих мореходов, с тревогой присматривался к росту русской торговли на Тихом океане.

А Баранов между тем неустанно трудился над исследованием Аляски и сопредельных стран. Кругосветные экспедиции вызвали ценнейшие открытия в самом сердце Океании. Русская Америка торговала с Кантоном, Нью-Йорком, Бостоном, Калифорнией, Гавайями. Старые шелеховцы распевали по праздникам сочиненную Барановым песню “Ум российский промыслы затеял…” — гимн русскому бесстрашию.

На пустынный, скалистый берег чуть севернее залива Сан-Франциско, как говорилось уже, проник Иван Кусков и основал на берегах реки, названной им Славянкой, русскую крепость — форт Росс; русские люди посещали Гавайи и устья Колумбии, Манилу и берега индейских рек. Гавайский король подарил Баранову цветущие участки на Сандвичевых острозах. В годы расцвета Русской Америки Баранов не успевал принимать в Ситхе гостей. Огромная гавань была полна кораблей. А суровый правитель, окруженный седыми шелеховцами, героями вроде приказчика Федора Шемелина, жил в Ситхе, в доме с крепкими стенами и растил сына и дочь, рожденных ему индианкой. На стене в его покоях висели портрет Суворова и панцирь, в котором ходил раньше Баранов, подобно Ермаку. Он завел в Русской Америке школы, библиотеку, музей, верфи, основал крепости, спустил на воду русские корабли.

Но у Баранова было много врагов.

Чиновники Русской Америки травили его всю жизнь, не в силах простить ему простого происхождения, ума и кипучей энергии. Баранова постоянно преследовали ложными доносами, клеветой и скрытыми интригами. Наконец в 1818 году враги распустили слух, что Баранов “наживается” на делах Русской Америки и поэтому не представляет отчетов Российско-Американской компании в Петербург.

Кругосветный мореплаватель Гагемейстер получил секретное задание — сместить Баранова и принять от него Русскую Америку. Седой герой Аляски не смог перенести этого удара. Возвращаясь в Россию на корабле “Кутузов”, он заболел и слег в постель, но нашел еще в себе силы, чтобы выйти на спардек, когда корабль проходил Сандвичевы острова, и взглянуть на вершину гавайского вулкана Мауна-Лоа. На Яве Баранову стало совсем плохо. Отклонив приглашение гавайского короля, который звал его к себе — провести старость под пальмовыми кровлями Полинезии, он лежал почти без сознания в грязной комнате дешевой батавской гостиницы и бредил снегами отчизны.

Умер Баранов 16 апреля 1819 года, недалеко от острова-вулкана Кракатау, на главном пути кораблей, идущих из Индийского океана в Тихий.

Памятник Александру Баранову, Аляска, Ситха

Тело героя Русской Америки с пушечным ядром, привязанным к ногам, опустилось на дно тропического моря. Так и не пришлось Баранову увидеть родины, занесенного снегами Каргополя, откуда он, блуждая по свету, пришел на суровые просторы Тихого океана.

После смерти Баранова выяснилось, что он сберег для родины огромные средства и что наличный капитал Русской Америки в несколько раз превосходит все размеры, о которых только могли думать.

Баранов умер нищим, его бескорыстие и самопожертвование изумили даже его врагов. Удивительная личность Баранова не могла быть оценена по настоящему его современниками. Только великий Пушкин смог увидеть в нем незаурядного человека и гражданина.

А. М. Горький считал Баранова воплощением русской смелости, ума и размаха. В 1935—1936 годах великий русский писатель, узнав о находке писем Баранова и Шелехова в Вологде, проявил огромный интерес к личности правителя Русской Америки и всемерно поощрял предпринятые поиски утраченных архивных материалов о Шелехове, Баранове, Хлебникове и других “Колумбах Российских” — бесстрашных самородках, открывавших и изучавших далекие страны.

Личность Баранова стала легендарной на Аляске. Его именем назван остров, река, озеро, музей в Кадьяке, гостиница в нынешней столице Аляски — Джуно. В одном из старейших городов Аляски — Ситке (бывший Новоархангельск, основанный Барановым в 1799 году) его имя видно почти всюду: улица, школа, мемориальный холм, торговая фирма, магазин — везде Баранов! Это имя известно каждому культурному американцу: ведь Баранов стал не только частью истории русского освоения Дальнего Востока и Америки, но и частью истории США, истории русско-американских отношений (но к сожалению, очень мало кто помнит о Баранове на его родине, в России).

15 октября 1989 года в Ситке был открыт памятник талантливому предпринимателю и дипломату. “Мы можем жить в мире и согласии в этом крае”, — эти слова А. А. Баранова начертаны на постаменте. Инициатива создания памятника принадлежит деловым и общественным кругам Ситки, которые дорожат русским историческим наследием. На родине Баранова его имя носит набережная р. Онеги. В августе 1990 года Каргополь посетила делегация Исторического общества г. Ситки.

Источник: Сергей Марков “Вечные следы. Книга а землепроходцах и мореходах”.

Дополнительные источники о Баранове:

• сайт “Командор Резанов”
• Правитель русской Америки Александр Андреевич Баранов
• Когда родился Александр Андреевич Баранов?
• Википедия

Некоторые события жизни Александра Баранова по разному описаны в разных источниках. Но наибольшее доверие у меня вызывает как раз текст Сергея Маркова, так как именно Марков обнаружил и исследовал архивы самого Баранова, т.е. работал непосредственно с первоисточниками.

Scanning & written by gavrilaf

Архитекторы Победы

Небольшие истории, иногда смешные, демонстрирующие малоизвестные и неожиданные аспекты личностей выдающихся советских (и не только) полководцев.

Иосиф Виссарионович Сталин

Верховный главнокомандующий обладал весьма своеобразным чувством юмора.

С операцией «Кутузов» у меня связаны очень неприятные воспоминания личного плана. В один из дней ее, явившись вместе с А. И. Антоновым на обычный доклад в Ставку, я, как всегда, разложил на столе карты по каждому фронту в отдельности и одну сводную. Доклад несколько затянулся, но проходил в спокойной обстановке. Так как тут же следовало решить ряд вопросов по использованию танков, И. В. Сталин пригласил Я. Н. Федоренко. Тот вошел и, не дожидаясь конца нашего доклада, стал раскладывать свои ведомости, справки, списки и другие документы поверх моих карт. Отвечая на вопросы Верховного Главнокомандующего, Яков Николаевич не всегда сразу находил нужные данные, перекладывал бумаги с места на место, выложил на стол и свой видавший виды портфель, чего мы никогда не делали.

Когда с докладом по обстановке все было закончено, я сложил карты и, перед тем как покинуть кабинет Верховного, еще раз, по выработавшейся уже привычке, внимательно осмотрел стол. Там оставались только документы Федоренко.

В Генштабе, как всегда, меня дожидались начальники направлений и отделов. По приезде из Кремля я немедленно же возвращал им все их документы и давал короткие указания, что нужно сделать. На этот раз, однако, два начальника своих карт не получили — в моем портфеле их не оказалось, в том числе самой главной — сводной.

Первой мелькнула мысль о том, что карты случайно захватил Федоренко. Звоню по телефону. Выясняется, что из Кремля он уже возвратился, но с документами еще не разобрался.

— Анатолий Алексеевич! — обратился я к Грызлову.— Срочно выезжайте к Федоренко, вместе с ним осмотрите все его хозяйство вплоть до сейфа. Может быть, карты там. Грызлов помчался, а я звоню к Поскребышеву. Прошу его посмотреть, не осталось ли чего-либо из наших документов в кабинете Верховного. Нет, говорит, стол там чистый, и все разошлись.

Грызлов тоже вернулся ни с чем: у Якова Николаевича карт наших не оказалось. Доложил о пропаже Антонову. Тот посоветовал Верховному пока не докладывать, может быть, карты найдутся. В тот же день вторично поехали в Ставку, и, как условились, о происшествии — ни слова. Сталин тоже ничего не сказал. Вернулся в Генштаб. Тут — никаких перемен: карты как в воду канули. Теперь у меня не осталось никаких сомнений в том, что они у Сталина. Ведь, кроме Ставки, я никуда не отлучался. Дольше молчать было нельзя. На следующий день во время очередного доклада у Верховного я улучил удобный момент и твердо сказал:

— Товарищ Сталин, сутки назад мною оставлены у вас две карты с обстановкой. Прошу вернуть их мне.

Тот сделал удивленный вид:

— Почему вы думаете, что они у меня? Ничего у меня нет.

— Не может этого быть,— настаивал я.— Мы нигде, кроме Ставки и Генштаба, не бываем. Деться картам некуда. У вас они.

Сталин ничего на это не ответил. Вышел из кабинета в комнату отдыха и возвратился с картами. Он нес их, держа за угол, в вытянутой руке и, встряхнув, бросил на стол.

— Нате, да впредь не оставляйте… Хорошо, что правду сказали…

Об этом случае никогда более ни в Ставке, ни в Генштабе никто не вспоминал. Да и надобности в том не было. Он и без того послужил для меня предметным уроком на долгие годы.

…………………

…По давно заведенному порядку перед хозяином стола стоял удлиненной формы красивый хрустальный графин с бесцветной жидкостью и запотевшими боками.

И. В. Сталин перед ужином обычно выпивал одну-две рюмки коньяку, а потом пил только сухое грузинское вино, наливая его из бутылок, этикетки на которых были отпечатаны на машинке. Наполнит бокал на три четверти вином, а остальное, не торопясь, добавит из хрустального графина.

Первое время я, бывая на даче, внимательно наблюдал за всем окружающим и сразу приметил графин. Смешно, конечно, но меня заинтересовало, что в нем. И я подумал: «Какая-то особая водка, чтобы добавлять к вину для крепости. Вот попробовать бы при случае!» Долгое время затея эта не удавалась, поскольку место мое было довольно далеко от графина. В тот злополучный вечер я опоздал к столу, так как задержался в соседней комнате у телефона — наводил по указанию И. В. Сталина справку о положении на одном из фронтов. Когда вернулся в столовую и доложил, все уже сидели за столом и обычное мое место было занято. Сталин, заметив это, жестом указал на свободный стул рядом с собой. Ужин затянулся. Разговор, как всегда, шел о фронтовых делах. Каждый сам себя обслуживал — когда нужно было, шел к боковым столикам за очередным блюдом.

«Ну, — думаю, — уж сейчас я эту водку попробую…» Когда Сталин, как и все, встал, чтобы сменить тарелку, я быстро схватил заветный графин и налил полную рюмку. Чтобы соблюсти приличия, дождался очередного тоста и выпил… Вода! Да какая холодная… Получился конфуз: хоть я и быстро сообразил, что к чему, и даже закусил, как другие, все же, видимо, не смог скрыть своего удивления.

Хозяин с затаенной усмешкой, прищурившись, посмотрел на меня и немного погодя спросил тихо, чтобы никто не слышал: «Как, крепкая?» Кровь бросилась мне в лицо — так стало стыдно: весь вечер я чувствовал себя неважно и клял свое неуместное любопытство.

Несколько отрывков ниже в очередной раз напоминают об удивительно аскетизме людей того времени, в том числе и самого Сталина. Абсолютно немыслимая и непонятная черта для нынешних власть имущих.

Обед у Сталина, даже очень большой, всегда проходил без услуг официантов. Они только приносили в столовую все необходимое и молча удалялись. На стол заблаговременно выставлялись приборы, хлеб, коньяк, водка, сухие вина, пряности, соль, какие-то травы, овощи и грибы. Колбас, ветчины и иных закусок, как правило, не бывало. Консервов он не терпел. Первые обеденные блюда в больших судках располагались несколько в стороне на другом столе. Там же стояли стопки чистых тарелок.

Сталин подходил к судкам, приподнимал крышки и, заглядывая туда, вслух говорил, ни к кому, однако, не обращаясь:

— Ага, суп… А тут уха… Здесь щи… Нальем щей,— и сам наливал, а затем нес тарелку к обеденному столу.

Без всякого приглашения то же делал каждый из присутствующих, независимо от своего положения. Наливали себе кто что хотел. Затем приносили набор вторых блюд, и каждый так же сам брал из них то, что больше нравится. Пили, конечно, мало, по одной-две рюмки. В первый раз мы с Антоновым не стали пить совсем. Сталин заметил это и, чуть улыбнувшись, сказал:

— По рюмке можно и генштабистам.

Вместо третьего чаще всего бывал чай. Наливали его из большого кипящего самовара, стоявшего на том же отдельном столе. Чайник с заваркой подогревался на конфорке. Разговор во время обеда носил преимущественно деловой характер, касался тех же вопросов войны, работы промышленности и сельского хозяйства. Говорил больше Сталин, а остальные лишь отвечали на его вопросы. Только в редких случаях он позволял себе затрагивать какие-то отвлеченные темы.

Отдых Верховного Главнокомандующего

И. В. Сталин почти не оставлял себе свободного времени. Он жил, чтобы работать, и не изменял привычке заниматься обычно до 3—4 часов утра, а то и позднее, а с 10-ти опять принимался за дело. Такого порядка он заставлял придерживаться и всех других людей, имевших к нему отношение, в том числе Генштаб.

Нам часто доводилось ездить в Кремль и на «ближнюю» дачу с докладами по различным вопросам обороны страны. Могу сказать, что в течение всей войны часов отдыха у Сталина было очень мало. Не много их было и после войны.

И. В. Сталин, кроме праздничных концертов и спектаклей, которые обычно устраивались после торжественных собраний, нигде не бывал. Домашним его «театром» были музыкальные радиопередачи и прослушивание грамзаписи. Большую часть новых пластинок, которые ему доставляли, он предварительно проигрывал сам и тут же давал им оценку. На каждой пластинке появлялись собственноручные надписи: «хор.», «снос.», «плох.», «дрянь». В тумбочке и на столике возле стоявшего в столовой громоздкого тумбообразного автоматического проигрывателя, подаренного И. В. Сталину американцами в 1945 году, оставлялись только пластинки с первыми двумя надписями. Остальное убиралось. Кроме проигрывателя имелся патефон отечественного производства с ручным заводом. Хозяин сам переносил его куда надо.

Нам, кроме того, была известна его любовь к городкам. Для игры в городки разбивались на партии по 4—5 человек в каждой, конечно из числа желающих. Остальные шумно «болели». Играли, как правило, 10 фигур. Начинали с «пушки». Над неудачниками подтрунивали, иной раз в озорных выражениях, чего не пропускал и Сталин. Сам он играл неважно, но с азартом. После каждого попадания был очень доволен и непременно говорил: «Вот так мы им!» А когда промахивался, начинал искать по карманам спички и разжигать трубку или усиленно сосать ее.

На даче не было ни парка, ни сада, ни «культурных» подстриженных кустов или деревьев. И. В. Сталин любил природу естественную, не тронутую рукой человека. Вокруг дома буйно рос хвойный и лиственный лес — везде густой, не знавший топора.

Невдалеке от дома стояло несколько пустотелых стволов без ветвей, в которых были устроены гнезда для птиц и белок. Это было настоящее птичье царство. Перед дупляным городком — столики для подкормки. Сталин почти ежедневно приходил сюда и кормил пернатых питомцев.

И как же Сталин умудрялся обходиться без машин за миллион долларов, Куршавелей и личной коллекции бесценных произведений искусства?

Новый Год у Сталина

В 23 часа вдвоем с Антоновым, как обычно, на его машине мы выехали, продолжая теряться в догадках о цели вызова. Ежедневные наши поездки на доклад к Верховному были, как правило, не в этот час, а на праздники нас никогда не приглашали. За годы войны мы и слово-то это забыли.

На даче у Сталина мы застали еще нескольких военных — А. А. Новикова, Н. Н. Воронова, Я. Н. Федоренко, А. В. Хрулева. Потом подъехал С. М. Буденный. Как выяснилось, нас действительно пригласили на встречу Нового года, о чем свидетельствовал накрытый стол.

За несколько минут до двенадцати все вместе прибыли члены Политбюро и с ними некоторые наркомы. Я запомнил только Б. Л. Ванникова и В. А. Малышева. А всего собралось человек двадцать пять мужчин и одна-единственная женщина — жена присутствовавшего здесь же Генерального секретаря Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти.

Сталин занял свое обычное место во главе стола. С правой руки, как всегда, стоял графин с чистой водой. Никаких официантов не было, и каждый брал себе на тарелку то, что ему хотелось. С ударом часов Верховный Главнокомандующий произнес краткое слово в честь советского народа, сделавшего все возможное для разгрома гитлеровской армии и приблизившего час нашей победы. Он провозгласил здравицу в честь Советских Вооруженных Сил и поздравил нас всех:

— С Новым годом, товарищи!

Мы взаимно поздравили друг друга и выпили за победоносное окончание войны в наступающем 1945 году. Некоторая скованность, чувствовавшаяся вначале, вскоре исчезла. Разговор стал общим. Хозяин не соблюдал строгого ритуала: после нескольких тостов поднялся из-за стола, закурил трубку и вступил в беседу с кем-то из гостей. Остальные не преминули воспользоваться свободой, разбились на группы, послышался смех, голоса стали громкими.

С. М. Буденный внес из прихожей баян, привезенный с собой, сел на жесткий стул и растянул мехи. Играл он мастерски. Преимущественно русские народные песни, вальсы и польки. Как всякий истый баянист, склонялся ухом к инструменту. Заметно было, что это любимое его развлечение.

К Семену Михайловичу подсел К. Е. Ворошилов. Потом подошли и многие другие.

Когда Буденный устал играть, Сталин завел патефон. Пластинки выбирал сам. Гости пытались танцевать, но дама была одна, и с танцами ничего не получилось. Тогда хозяин дома извлек из стойки пластинок «Барыню». С. М. Буденный не усидел — пустился в пляс. Плясал он лихо, вприсядку, с прихлопыванием ладонями по коленям и голенищам сапог. Все от души аплодировали ему.

Гвоздем музыкальной программы были записи военных песен в исполнении ансамбля профессора А. В. Александрова. Эти песни все мы знали и дружно стали подпевать.

Возвращались из Кунцева уже около трех часов ночи. Первая за время войны встреча Нового года не в служебной обстановке порождала раздумья. По всему чувствовался недалекий конец войны. Дышалось уже легче, хотя мы-то знали, что в самое ближайшее время начнется новое грандиозное наступление, впереди еще не одно тяжелое сражение.

Георгий Константинович Жуков

Что бы скрыть присутствие высшего командования на передовой от немцев, при радиообмене использовались вымышленные имена. Однажды это правило привело к забавному курьёзу.

… на пятый день операции решено было ввести в бои особую дивизию НКВД Пияшева. Г. К. Жуков возлагал на нее большие надежды, приказал иметь с Пияшевым надежную прямую телефонную связь и поручил мне лично вести с ним переговоры по ходу боя. Дивизию вывели в первый эшелон армии ночью. Атаковала она с утра южнее Крымской и сразу же попала под сильный удар неприятельской авиации. Полки залегли, произошла заминка.

Г. К. Жуков, присутствие которого в 56-й армии скрывалось под условной фамилией Константинова, передал мне:

— Пияшеву наступать! Почему залегли?

Я позвонил по телефону командиру дивизии:

— Константинов требует не приостанавливать наступления.

Результат оказался самым неожиданным.

Пияшев возмутился:

— Это еще кто такой? Все будут командовать— ничего не получится. Пошли его…— и уточнил, куда именно послать.

А Жуков спрашивает:

— Что говорит Пияшев?

Отвечаю ему так, чтобы слышал командир дивизии:

— Товарищ маршал, Пияшев принимает меры.

Этого оказалось достаточно. Полковник понял, кто такой Константинов, и дальше уже безоговорочно выполнял все его распоряжения.

Непреклонный нрав маршала Жукова хорошо всем известен. Его жёскую манеру вести боевые действия очень любят критиковать современные “гуманисты”, будто бы Жуков совсем не жалел солдат. Да, доля истины в этом есть. Но точно также Георгий Константинович не щадил и себя самого.

Не один раз довелось мне наблюдать и за работой Г. К. Жукова. Однажды мы возвращались из района Новороссийска и по пути поехали в 3-й горнострелковый корпус, которым командовал генерал А. А. Лучинский. Не доезжая 2—3 км до места назначения, мы попали под удар немецких самолетов. Можно было переждать опасный момент, использовать для укрытия заранее отрытые у дороги щели. Однако Георгий Константинович сидел на переднем «виллисе» и молчал. Водитель с надеждой на него поглядывал, а он лишь один раз, как обычно хмуровато, сказал ему: «Давай, давай». Движение продолжалось.

Во время наступления на Крымскую Г. К. Жуков и сопровождавшие его люди находились на НП командующего 56-й армией А. А. Гречко. Шла наша артиллерийская подготовка. Противник огрызался, и поблизости там и сям рвались с резким характерным звуком осколочные снаряды. Рваные куски металла пели не так уж высоко над головами тех, кто разместился в траншее. Георгий Константинович невозмутимо сидел на табурете рядом с командармом и в стереотрубу наблюдал за полем боя. Он задавал А. А. Гречко вопросы, спокойно выслушивал доклады, и никаких эмоций не отражалось на их лицах. Маршал несколько оживился лишь тогда, когда принесли термос с чаем.

Довелось мне быть с ним и на 2-м Белорусском фронте, когда готовилась операция «Багратион». Он приезжал к нам с командного пункта К. К, Рокоссовского, соседа слева, для контроля хода подготовки к операции в армиях главного направления. Маршал сначала заслушал решения командармов, проверяя их по картам, а затем отправился на НП соединений первого эшелона. В дивизии, получившей наиболее ответственную задачу, он добрался до наблюдательного пункта полка. Не доезжая метров ста пятидесяти до места полкового НП, все мы спешились. Г. К. Жуков потребовал от нас соблюдения полной маскировки и загнал всех в ход сообщения. Сам же шагал поверху, рассматривал местность, чтобы лично убедиться в правильности нашего выбора направления главного удара, удостовериться в целесообразности решения многих других вопросов предстоящей операции. На этом НП, как и на всех других, на расстоянии действительного огня противника он работал — заслушивал доклады командиров, давал указания и не проявлял никаких иных переживаний, кроме рабочих. Командир дивизии на одном из опасных переходов пытался предупредить маршала и сказал, где лучше остановиться, чтобы не быть под огнем. Маршал невозмутимо бросил ему в ответ: «В ваших советах не нуждаюсь». И пошел дальше.

Климент Ефремович Ворошилов

Климент Ефремович Ворошилов, как известно, еще в период гражданской войны выделялся мужеством, смелостью и храбростью. Эти его качества сохранились и снова проявились в период Великой Отечественной войны. Мне пришлось быть с ним на керченском плацдарме зимой 1944 г., когда готовилась операция по освобождению Крыма. Плацдарм был небольшой и насквозь простреливался огнем артиллерии противника, а значительная его часть находилась под действительным минометным и пулеметным огнем.

Жили мы в землянках, точнее, ночевали в них, а днем работали в войсках и на КП командующего Приморской армией, который располагался поблизости от нас. Климент Ефремович пребывал тогда в приподнятом настроении. Его буквально тянуло в войска, находящиеся в обороне в непосредственном соприкосновении с противником. Выезды маршала в первую линию войск были часто весьма рискованными. Он сам и сопровождавшие его генералы и офицеры подъезжали, например, на «виллисах» близко к переднему краю обороняющихся войск, что обычно никто не делал. Пять — десять минут спустя противник производил сильный минометный и артиллерийский налет по тому месту. Машины обычно успевали уже уйти, и все кончалось более или менее благополучно. Затем К. Е. Ворошилов и все сопровождающие шли по ходам сообщения, которые далеко не везде были в рост глубиной. Приходилось нагибаться, чего Климент Ефремович, конечно, не делал. Кое-где это сходило с рук, а в иных местах начинался огонь со стороны противника. Попав под обстрел, Климент Ефремович шутил и вел себя так, словно опасность доставляла ему особое удовольствие. Меня интересовала психологическая сторона такого поведения маршала, и я убедился, что это не был внешний прием, бьющий на эффект или в назидание другим. Убежден, что у Климента Ефремовича складывалось внутреннее состояние боевого возбуждения: он выслушивал доклады командиров, осматривал местность, беседовал с офицерами и солдатами, давал указания.

Ничем другим, кроме такого состояния, нельзя объяснить переправы Климента Ефремовича на катере через Керченский пролив на косу Чушка и обратно под артиллерийским огнем противника, тогда как можно было гораздо безопаснее пролететь на По-2 это расстояние на бреющем полете всего за пять минут. Однажды после очередного посещения переднего края мы, возвратившись, нашли на месте землянки К. Е. Ворошилова только яму, заваленную землей и бревнами. Оказалось, что в наше отсутствие снаряд угодил в нее. Маршал и не подумал перейти в более надежное убежище. Хотя после изгнания гитлеровцев в нашем расположении остались бетонные бункера, он приказал построить себе здесь же новую землянку, что и было сделано.

Мы не раз пытались отговорить Климента Ефремовича от некоторых чересчур рискованных предприятий. Он возмущался. «За кого вы меня принимаете?» — в повышенном тоне спрашивал он. Угрожал, что сделает все один без нас, советовал тем, кто боится, ехать в Варениковскую, где стояли тылы фронта и вагон представителя Ставки. Таков был К. Е. Ворошилов, и тут уж с ним ничего поделать было нельзя.

…………………

Из Москвы мы выехали в вагоне К. Е. Ворошилова. Климента Ефремовича сопровождали два помощника — генерал-майор Л. А. Щербаков и полковник Л. М. Китаев, кстати сказать, мои однокурсники по академии. Со мной, как обычно, ехал шифровальщик. На месте к нам должны были присоединиться еще несколько офицеров Генштаба.

Уже при первых беседах с Ворошиловым по пути на Кубань я имел возможность убедиться, что это очень начитанный человек, любящий и понимающий литературу и искусство. В его вагоне оказалась довольно большая и со вкусом подобранная библиотека. Как только мы исчерпали самые неотложные служебные вопросы и сели за ужин, Климент Ефремович поинтересовался, какие оперы я знаю и люблю. Мною были названы «Кармен», «Риголетто», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Борис Годунов», «Чио-Чио-сан».

— Эх, батенька,— засмеялся Ворошилов,— этого же очень мало.

И начал перечислять названия оперных произведений, о которых до того я даже не слышал.

— А кого из композиторов вы предпочитаете? — продолжал наступать Ворошилов.

Ответить на такой вопрос было нелегко. Я никогда не считал себя тонким знатоком музыки, хотя относился к ней далеко не безразлично, посещал и оперу и концерты. Вместе с моим другом Григорием Николаевичем Орлом, будучи еще слушателями Академии бронетанковых войск, мы подкопили денег и приобрели себе патефоны, а затем всю зиму добывали пластинки. В то время это было трудное дело. Почти каждое воскресенье поднимались спозаранок и отправлялись с одним из первых трамваев в центр города, чтобы занять очередь в каком-нибудь магазине, торговавшем записями оперных арий в исполнении Козловского, Лемешева, Михайлова, Рейзена или пластинками с голосами певцов оперетты Качалова, Лазаревой, Гедройца и других популярных тогда артистов. Очень нравились нам и романсы, народные песни, а также наша советская песенная музыка.

Рискуя оконфузиться перед К. Е. Ворошиловым, я тем не менее рассказал ему все это без утайки. Мой собеседник сочувственно улыбнулся и заметил только, что музыка всегда украшает жизнь, делает человека лучше.

«Экзамен» по литературе прошел более успешно. Я не только ответил на заданные мне вопросы по отечественной классике, но показал и некоторую осведомленность в отношении произведений западноевропейских писателей прошлого и современности.

По вечерам Климент Ефремович просил обычно Китаева читать вслух что-нибудь из Чехова или Гоголя. Чтение продолжалось час-полтора. Китаев читал хорошо, и на лице Ворошилова отражалось блаженство.

Перед нами образованный, интеллигентный человек, тонкий ценитель прекрасного, но одновременно с этим бесстрашный (временами даже слишком) военачальник. Совсем не похоже на карикатурные образы “красных быдлокомандиров”, которые так любят рисовать любители “России, которую мы потеряли”. В реальности же, советские полководцы никак не уступали генералам царской армии в общей образованности и культуре, но очевидно превосходили их как полководцы, чему доказательство Гражданская и Великая Отечественная война.

Василий Иванович Чуйков

Мне же пришлось быть у Василия Ивановича первым заместителем и начальником штаба. Первый раз это было, когда он занимал пост главнокомандующего советскими войсками в Германии, и вторично — когда он стоял во главе Сухопутных войск Советской Армии. Не стану говорить о его личном мужестве и храбрости. Но хочу отметить еще и такую черту этого незаурядного человека, как неуемная, кипучая энергия, благодаря чему он был в состоянии одновременно заниматься несколькими делами; мог работать день и ночь и, если надо, еще много дней и ночей, пока дело не будет доведено до конца.

В. И. Чуйков ухитрялся, например, одновременно руководить штурмом Познани и управлять войсками по расширению плацдарма на Одере, а от Познани до Одера ни много ни мало 160 км. И успевал в нужные моменты быть тут и там.

Вторым, пожалуй, важным штрихом его характера является принципиальность в каждом деле, при решении всех вопросов. Выполняя полученный приказ, он делает то, что подсказывает ему совесть, как он сам считает нужным и правильным, и отстаивает свою позицию. Нередко мне приходилось говорить Василию Ивановичу в связи с какой-либо проблемой, выдвинутой им: «Не поддержат эту нашу точку зрения в Генштабе».

«Пусть не поддерживают,— слышалось в ответ,— зато они будут знать, что мы ее имеем, а мы будем отстаивать».

Меня всегда поражал в нем какой-то, если так можно сказать, самобытный талант в познании вопросов, проникновении в самое их существо, в предвидении развития.

Через несколько дней после моего вступления в должность Василий Иванович рассматривал с авиаторами вопросы авиационного тыла. Я поразился его умению проникать в самый корень вопроса, находить слабые места и ставить специалистов в тупик своими вопросами. Он довел их до пота и дал дополнительное время на подготовку. «Где и как постиг он такие тонкости,— подумал я,— когда до этого ему, насколько я знал, не приходилось заниматься делами авиации?» Немного спустя рассматривались танковые вопросы, и опять повторилось то же, что и с авиаторами. Как бывший танкист, я сам неплохо разбирался в деталях дела и мог поэтому оценить всю глубину практических познаний Василия Ивановича…

На учениях Василии Иванович — мастер создания сложных ситуаций и неожиданных приемов обучения. Например, заслушивая, допустим, какого-то командира, он на половине доклада его останавливает и говорит: «Пролетевшим осколком снаряда вы тяжело ранены. Вы чудом остались живы. В командование вступает ваш заместитель». Заместитель, понятно, иногда и не находится здесь, рядом, не знает, о чем шла речь, а командир между тем отправлен в автобус или палатку и не может своему заму ничего передать. Начинается «посвящение непосвященного»… И уж в следующий раз можно ручаться, что на учениях такой заместитель будет все знать не хуже командира. Когда Василий Иванович проводил учения, то все знали, что мосты через водные преграды будут «разрушены» и по ним переправиться он не даст. Хорошо подготовленный командный пункт обязательно попадет под «бомбежку» авиации, и всем его обитателям придется уходить на запасный КП, который, как иногда бывает на учениях, готовят больше для вида, а не для работы. А маршал заставит на нем работать без условностей.

Прямо скажем, работать с ним было трудно. Он держал всех постоянно в напряжении. Но я горжусь тем, что, работая с ним дважды (причем второй раз по его желанию), заслужил его признательность и нашел в лице Василия Ивановича не только талантливого военачальника, но и старшего товарища, у которого есть чему поучиться и на которого всегда можно опереться.

Фельдмаршал Монтгомери

Вскоре после войны было решено пригласить в нашу страну с официальным визитом фельдмаршала Монтгомери. Он был самым видным английским военачальником и к тому времени получил уже звание герцога Эль-Аламейнского. Время визита, по обыкновению, долго согласовывали и наконец договорились на январь 1947 г.

Уже в день прибытия фельдмаршала он должен был нанести официальный визит начальнику Генерального штаба Маршалу Советского Союза А. М. Василевскому. Было решено преподнести Монтгомери в это время русский сувенир. Долго ломали голову, что именно подарить высокому гостю, но ничто из обычных национальных памятных подарков вроде бы не подходило. К тому же тогда никаких специальных сувениров и не делали. Наконец кто-то подал мысль сшить ему русскую, военного покроя, бекешу на беличьем меху и генеральскую папаху из серого каракуля. Предложение одобрили, бекешу и папаху заказали. К началу визита они были готовы и находились в комнате генерала для особых поручений М. М. Потапова.

Наконец фельдмаршал прибыл и проследовал в кабинет, где были А. М. Василевский, А. И. Антонов, Н. В. Славин и автор этих строк, который должен был сопровождать Монтгомери при посещении им Академии Генерального штаба. После взаимных приветствий состоялась беседа. Затем была уточнена программа пребывания. Монтгомери, желая прослыть оригиналом или из других побуждений, заявил, что рабочий день он будет начинать в 6 часов утра и в 9 вечера ложиться спать. Этому порядку он, мол, не изменял всю войну, даже в критические ее моменты. Мы обещали выдержать это время, хотя про себя и подумали — хорошо же ему воевалось при таком распорядке! По нашим понятиям, спать во время войны можно только тогда, когда позволяет обстановка. Так, кстати, все и делали.

Но вот А. М. Василевский с приличествующим случаю коротким словом вручил бекешу и папаху. Монтгомери подарок очень понравился. Он долго разглядывал его, спросил, точно ли это настоящая белка и какова стоимость меха. Ответить о цене никто не мог, поэтому мне пришлось тут же пойти и по телефону навести справки. Затем Монтгомери решил надеть бекешу и папаху. Когда он облачился, оказалось, что папаха была впору, а бекеша слишком длинна. Полученные нами, как принято говорить, «достоверные данные», необходимые для портного, резко разошлись с действительностью. Не отличавшийся богатырским сложением, английский фельдмаршал утонул в бекеше.

А. М. Василевский успокоил:

— Дело поправимое. Завтра к утру бекеша будет доставлена вам в надлежащем виде.

Однако это не устраивало фельдмаршала, и он попросил, чтобы бекешу укоротили здесь же, при нем, он подождет. Все недоуменно переглянулись.

— Сергей Матвеевич, распорядитесь насчет портного,— сказал Александр Михайлович, обращаясь ко мне.

Я вышел. Минут через сорок привезли портного с машинкой. Была произведена примерка, и портной в приемной начальника Генштаба сел за работу.\

Между тем официальная часть визита была исчерпана. Завязался непринужденный разговор. Вспомнили дела минувших дней. Монтгомери с большой охотой и подробностями рассказал про известную нам битву под Эль-Аламейном, в которой он одержал победу над Роммелем. В третий раз выпили кофе. Наконец портной работу закончил, сделал еще одну примерку — бекеша была теперь впору. Довольный, не снимая ее, Монтгомери покинул Генштаб.

На следующий день я сопровождал его в Академию Генерального штаба. После ознакомления с аудиториями, лабораториями Монтгомери выступил перед слушателями с лекцией о той же битве под Эль-Аламейном. Через несколько минут после начала лекции два английских офицера неожиданно стали раздавать всем присутствующим какие-то листовки. Это выходило за рамки программы, и я обеспокоился: почему вдруг листовки и что в них написано? Взял одну, приказал сидевшему рядом переводчику прочесть ее. Оказывается, это опять об Эль-Аламейне — краткое описание… Сколько же понадобилось бы таких листовок и разных титулов, подумал я, нашим полководцам, к примеру Г. К. Жукову или И. С. Коневу, под руководством которых одержан целый ряд блистательных побед, по своему масштабу и результатам в несколько раз превосходящих победу под Эль-Аламейном!

Накануне отъезда фельдмаршала П. В. Сталин дал обед в честь Монтгомери. На обед приглашалось человек двадцать. К назначенному сроку мы — военные и представители МИДа собрались в Большом Кремлевском дворце. До начала обеда оставалось пять минут, а Монтгомери все не было. Дозвонились до резиденции: говорят — выехал. Тут же открывается дверь, и в приемный зал входит Монтгомери, одетый в бекешу и папаху.

— В чем дело? — бросились мы к сопровождавшим его советским офицерам.— Почему не раздели где положено?

— Категорически отказался, — был ответ.

Фельдмаршал, заметив замешательство и недоумение на лицах присутствующих, сказал:

— Хочу, чтобы меня увидел Генералиссимус Сталин в русской форме.

В это время вошел И. В. Сталин и члены правительства. Монтгомери объяснил и ему, в чем дело. Сталин посмеялся, сфотографировался вместе с ним. Потом Монти (как его звали англичане) тут же разделся, и начался обед.

На следующий день мы провожали Монтгомери с Центрального аэродрома. Он приехал в той же бекеше и папахе, принял рапорт начальника почетного караула и улетел, не расставаясь с нашим подарком…

И о врагах…

В предгорьях Альп обнаружились старые недруги Советской власти — генералы П. Н Краснов, А. Г. Шкуро, К. Султан-Гирей и другие. Мы давно и думать забыли об этих почти археологических древностях. Но в 1944 г., наступая в Югославии, советские войска встретились в боях с частями русского белогвардейского корпуса. Оказывается, всякого рода «бывшие» все еще лелеяли мечту о восстановлении «единой и неделимой», о поместьях и монархии. Алчные расчеты жили в душе этих людей вместе с лютой ненавистью ко всему советскому.

Таковыми и являлись бывший командующий всеми вооруженными силами Временного правительства Керенского и атаман Войска Донского Краснов, бывший командир 3-го конного корпуса деникинской армии Шкуро, бывший князь, душитель революции 1905 г. и командир Дикой дивизии, творившей кровавые оргии, Султан-Гирей. В годы войны все они вернулись к активной военной работе и пошли на службу к немецкому фашизму. По указанию гитлеровских чиновников генералы создавали вооруженные части из русских контрреволюционных и антисоветских элементов, которые воевали против Красной Армии и наших союзников с оружием в руках. Воевали они зло, остервенело, не ожидая пощады. Но под ударами советских войск и союзных армий «добровольцы» вынуждены были бежать в каменные теснины гор. С большими потерями они уползли в расположение англичан и, рассчитывая, что те, как и американцы, скоро примутся воевать против Советов, предложили им свои услуги. Однако просчитались… Советское правительство сделало тогда решительное представление союзникам по поводу Краснова, Шкуро, Султан-Гирея и других военных преступников. Англичане немного повременили, но, поскольку ни старые белогвардейские генералы, ни их воинство не представляли какой-либо ценности, загнали всех их в автомашины и передали в руки советских властей. Вся процедура передачи состояла в замене английского караула красноармейским.

Какими увидели советские воины этих «ископаемых»? Краснов-старший—дряхлый уже человек (он родился в 1869 г.) с прикрытыми старомодным пенсне воспаленными глазами, в форме немецкого генерала и погонами царской армии (как-никак, а оттенок, так сказать, сохранил). Речь отличалась изысканностью: Краснов за границей баловался сочинительством и сумел издать несколько ярых антисоветских романов, не имевших, правда, заметного успеха у «белой» публики. Вместе с ним англичане передали и его племянника — С. Н. Краснова, генерал-майора немецкой армии, в прошлом полковника царской лейб-гвардии и белогвардейца; этот еще не старый мужчина, как и дядя, душой и телом сотрудничал с гитлеровцами. Низкорослый, весь какой-то испитой, брызжущий злобой генерал Шкуро щеголял в несвежей черкеске с газырями. До последнего момента жизни Шкуро ничуть не скрывал лютой ненависти к Советской власти. Князь Султан-Гирей был худ и глуховат. Под черной черкеской скрывалось уже хилое тело. Прежний характер проявлялся лишь во вспышках злобы ко всему окружающему, особенно к нашим людям… Весь этот смердящий «букет» генералов тоже предстал перед советским судом. Все они были приговорены к смертной казни.

Солдатская смекалка

Как-то мы зашли в одну из солдатских землянок и еще с порога ощутили температуру, близкую к той, что бывает в хорошей бане. Посреди землянки стояла раскаленная докрасна железная печка, и в ней действительно бушевало пламя. Немолодой домовитый сержант четко приветствовал нас и гостеприимно пригласил, как говорится, «поближе к огоньку».

— Откуда ж дрова берете? — поинтересовались мы. С топливом на плацдарме было плохо: дрова подвозили через пролив только для варки пищи.

— А тут, поблизости,— ткнул сержант через плечо почерневшим от копоти большим пальцем правой руки, — дом кирпичный стоял… Вот им и топимся.

Мы дружно рассмеялись. Подумалось, что хозяин землянки намеревается с ходу выдать нам какой-то старый солдатский анекдот для всеобщего увеселения. Кому из нас не доводилось слышать, как бывалый солдат суп из топора сварил! Но вот чтобы он кирпичный дом в топку пустил — этакой диковины мы еще не знали. С интересом повернули головы к рассказчику. Но сержант вдруг смолк. Он знал службу и безмолвно ел глазами начальство. Потом неторопливо приоткрыл дверцу печки, и мы увидели, что в ней действительно горят кирпичи. Самые натуральные кирпичи!

Кто-то даже ахнул от неожиданности. Начались распросы, как да почему.

Сержант кивнул на стоявшее в углу землянки ведро. Там тоже лежали кирпичи, залитые доверху керосином. Через несколько часов после такой ванны они становились вполне готовыми к употреблению в качестве топлива.

— Не чета, конечно, настоящим дровам,— пояснил сержант. — Неудобства есть: прикурить, скажем, трудновато. Полено-то возьмешь из огня — и дух от него лесной идет и цигарка в целости. А кирпич, он, вишь, как полыхает. Ну ничего, управляемся. Горе только, когда на сырец нападешь: раз погорел и рассыпался. А настоящие кирпичи — те долговечны; погорят, погорят, а ты их опять в керосин, а из керосина снова в печку. Так и идет по кругу…

В другой землянке обогревались иначе. Здесь стояли саперы — люди высокой технической культуры. Они использовали трофейные противотанковые мины; выплавляли из них тол и жгли его в печке. Он горел ровным пламенем и без дыма. Соседи допытывались у саперов, чем они топятся, но те секрета не раскрывали. Командир взвода только жаловался, что трофеи скоро кончатся и тогда придется добывать мины из немецких заграждений. Охотники на это дело имелись.

“Чудо советской техники”, эффективно использованное в ходе наступления в Белоруссии в 44-м году.

Появились оригинальные приспособления. В частности, на 2-м Белорусском фронте была сконструирована так называемая летающая торпеда, очень простая по замыслу. На реактивный снаряд М-13 с помощью железных обручей крепилась деревянная бочка обтекаемой формы. Внутрь бочки заливался жидкий тол. Общий вес такого устройства достигал 100— 130 килограммов. Для устойчивости в полете к хвостовой его части приделывался деревянный стабилизатор. Стрельба производилась из деревянного ящика с железными полозьями в качестве направляющих. Ящик этот помещали предварительно в котлован и придавали ему нужный угол возвышения. При желании торпеды можно было запускать сериями по пять — десять единиц одновременно.

9 июня мы провели опытную стрельбу. Выпустили 26 торпед одиночным порядком и сериями. Дальность их полета достигала 1400 метров, а взрывы были такой силы, что в суглинистом грунте образовались воронки по шесть метров в диаметре и до трех метров глубиной. Командование фронта считало целесообразным применить в процессе артподготовки по крайней мере 2000 этих устройств. Но перед тем требовалось добыть столько же реактивных снарядов М-13, в которых очень нуждались все фронты. Пришлось опереться на авторитет Генштаба. В результате снаряды были получены и самодельные торпеды успешно дополнили мощь нашего огневого удара по обороне противника.

Источник: С.М. Штеменко “Генеральный штаб в годы войны”.

Written by gavrilaf

Автор книги Сергей Матвеевич Штеменко, генерал армии, офицер Генштаба. В мая 1943 стал начальником Оперативного управления Генерального штаба. В 1948 году возглавил Генштаб и стал заместителем министра Вооружённых сил СССР. С 1968 начальник штаба Объединенных Вооруженных Сил государств – участников Варшавского договора.

Как закалялась сталь

Сергей Матвеевич Штеменко

В Москву я приехал весной 1925 года из казачьей станицы Урюпинской (ныне г. Урюпинск Волгоградской области).

И дед и отец мой, уроженцы этой же станицы, имели, как и все казаки на Дону, фамилию на «ов» — Штеменковы. Но после смерти отца в 1916 году мать переделала ее на украинский лад. В Урюпинской я три зимы ходил в церковноприходскую школу и уже после революции закончил школу II ступени. Житье было тогда трудное, и на семейном совете решили, что мне и одному из моих сводных братьев надо, как тогда говорили, «ехать на заработки». В Новочеркасске или Ростове зацепиться было не за кого, а в Москве жила сестра отчима. Это и предопределило выбор города.

Конечно, мне, восемнадцатилетнему парню, впервые, кстати, надевшему настоящие ботинки, очень хотелось учиться, «выбиться в люди»…

Сергей Матвеевич некоторое время живёт в Москве, перебиваясь случайными заработками и вскоре решает поступать в военное училище…

Перспектива стать кавалеристом мне пришлась по душе. Пошел в военкомат наводить справки. А там сказали, что, если я хочу поступить в военную школу, — пожалуйста, как раз идет набор в Московскую пехотную школу имени М. Ю. Ашенбреннера. Кто такой Ашенбреннер, я не знал, но в пехоту идти не хотел: засмеют в станице…

Помыкавшись несколько дней, все же решил произвести разведку. В Лефортово на Красноказарменной улице нашел эту пехотную школу. А недалеко от нее еще две — Московскую артиллерийскую имени Л. Б. Красина и Военно-инженерную. Инженеры меня тогда мало интересовали. В артшколе же выяснил, что она готовила командиров взводов для конной (!) артиллерии и учиться надо было 4 года.

Без особого сожаления я расстался с прежней мечтой учиться на агронома и подал заявление в школу.

Надежд на поступление, правда, было мало. За полтора года скитаний за книгу, конечно, не брался и многое перезабыл, до экзаменов оставался всего месяц. Но, как говорится, было бы желание. В октябре 1926 года мы с моим станичником Петром Васильевым стали курсантами Московской артиллерийской школы. Оба попали в 3-ю конно-горную батарею, чем были весьма довольны…

Снова в Лефортово я попал в 1933 году, теперь уже слушателем Академии моторизации и механизации РККА.

В академии тогда было три факультета — командно-инженерный, эксплуатационный и промышленный. Я учился на командно-инженерном, переименованном впоследствии в командный, который выпускал командиров-танкистов. Военные предметы преподавались глубоко и, надо сказать, интересно. Тактика, оперативное искусство, военная история, военная география, изучение и вождение танков были моими любимыми дисциплинами. Большое внимание уделялось высшей математике, механике, физике, термодинамике, общественным дисциплинам. Изучали мы, кроме того, один из иностранных языков, военную администрацию и другие предметы. И весьма активно занимались спортом. Коня я окончательно сменил на мотоцикл. Тем более что на праздничных парадах академия выступала на мотоциклах. На втором курсе даже участвовал в мотопробеге Москва — Харьков — Москва. А во время очередной стажировки получил удостоверение летчика-наблюдателя.

Обратите внимание на огромный перечень знаний и практических умений, которые получали будущие офицеры. Думаю, что любой из однокурсников Штеменко выглядел бы просто гением на фоне нынешних студентов – будущих экономистов и “эффективных менеджеров”.

Жил здесь же, в Лефортово. Первый год — в общежитии. На втором году получил комнату в девять квадратных метров и привез семью из Киева… Поэтому, когда через год поселились в большей комнате дома, в строительстве которого на территории академии мы сами участвовали, то это уже казалось вершиной комфорта.

А этот отрывок большинству из нас покажется фантастикой. Собственное жильё у курсанта-второкурсника!

…С Крымом у меня лично связаны светлые воспоминания. Сюда я попал из Московской артиллерийской школы имени Л. Б. Красина. … в начале сентября 1927 года на утренней поверке командир батареи сказал, что в Севастополе формируется новая артиллерийская школа: на первый курс идет прием, а на три старших набирают курсантов со всех артиллерийских школ страны. Наша батарея должна была выделить в Севастополь по два человека с каждого курса.

Не долго думая, я толкнул своего земляка Петра Васильева, и мы оба шагнули вперед…

Прибыли мы в Севастополь. Выяснилось, что формировалась первая в Советском Союзе школа зенитной артиллерии. Около месяца не было никаких занятий: только уход за лошадьми — дважды чистка, водопой и кормежка — да строительство конюшен. Мы первый раз увидели море, искупались, повалялись на берегу и были несказанно довольны…

В городской отпуск увольняли, как и в Москве. В субботу: после занятий до 24.00; в воскресенье: до обеда — одна часть курсантов и после обеда — другая. Однако, где бы ты ни был — на чистку и водопой лошадей обязан являться, если не договорился с товарищем, что он все за тебя сделает, и не доложил об этом старшине…

Ну а тогда, в Севастополе, с началом нового 1929/30 учебного года шесть человек выпускного курса, по два человека с каждой батареи, вызвали к начальнику школы Вукотичу и комиссару Хейфецу. Там же были командир дивизиона Крюков и все три командира батарей.

— Вы знаете, конечно, о людях на производстве, которые берут обязательства лучше работать и перевыполняют планы. Называют их ударниками,— начал комиссар. Затем последовал настоящий доклад на тему, кто такие ударники, как они работают и какую пользу приносят стране.

Мы не понимали, к чему этот разговор, и лишь молча переглядывались.

— В школе решено поддержать это новое движение, не отставать от трудящихся и иметь своих ударников,— продолжил Вукотич.— Вот мы и выбрали для этого присутствующих здесь курсантов. Считаем, что вы будете достойны этого высокого звания. От вас требуется взять обязательство пройти годичный курс за полгода, с тем чтобы в мае сдать все положенные экзамены. Таким образом мы сделаем наш первый выпуск ударников.

— Все вы — большевики,— добавил комиссар,— значит, не подведете нашу школу. Будете заниматься в одной группе, сделаем вам облегчение по строевой службе. Придется, конечно, удлинить время занятий, пожертвовать зимним отпуском, выходными днями. Вот и все. У кого есть вопросы?

…Началась «ударная» жизнь. Облегчений особых не было, а тягот досталось много. Занимались вшестером по отдельной программе по 10 часов в день, а службу воинскую тоже несли: все ведь были помкомвзводы, командиры отделений, а я — старшина, и никто не слагал с нас обязанностей.

К 1 Мая программа была закончена, экзамены сданы, и вот долгожданный приказ Народного комиссара обороны о нашем выпуске и назначении…

Насколько мне помнится, этот выпуск ударников был первым и последним. Тогда шли эксперименты, поиски новых форм социалистического соревнования, не все оказалось приемлемым для военных училищ, и жизнь отметала ошибочное.

Очень интересное замечание, как мне кажется. Такие мелкие, на первый взгляд, моменты помогают ощутить дух времени, понять чем же жили и как думали те люди. Удивительная комбинация непреодолимой тяги ко всему новому, к поиску более эффективных подходов буквально во всех областях жизни, начиная бытом и заканчивая образованием, но в комплексе с практичностью и объективностью, которая немедленно выбраковывает все тупиковые пути – как же этого не хватает современному миру!

…Служба в полку началась с того, что командир учебной батареи, куда я был назначен, П. Ф. Чесных повел меня на конюшню, дал коня и тут же вместе со мной выехал в манеж, проверил умение ездить, брать препятствия, рубить и т. д. Сам он был терский казак, заядлый конник, спортсмен, вел спартанский образ жизни и требовал того же от подчиненных. После манежа — спортивный городок. Комбат посмотрел, что мы можем делать на гимнастических снарядах. Остался доволен всем, кроме одного: я не умел ходить на руках. А он при мне снял шашку и прошел на руках вдоль всей казармы батареи и сказал, что через два месяца пройдем это расстояние вместе.

Просто античный идеал человека – гармоничное совмещение знаний, практических навыков, культуры и идеальной физической формы. Сейчас мальчишки часто восхищаются японскими самураями – великолепными воинами, которые владели искусством стихосложения и каллиграфии. Но ведь близкие нам люди, наши дедушки были ничем не хуже. Даже лучше, потому что свою войну они выиграли.

Распорядок работы Генерального штаба

Служба в Генеральном штабе никогда не была легкой, тем более в военное время. Главное место в ней занимали, естественно, сбор и оценка разведывательных данных и текущей обстановки на фронтах, разработка вытекающих отсюда практических предложений и распоряжений, замыслов и планов предстоящих операций, планирование, обеспечение фронтов вооружением, боеприпасами и другими материальными средствами, создание резервов. Все это было очень сложно и не всегда осуществлялось так, как хотелось бы.

И. В. Сталин установил порядок круглосуточной работы Генштаба и лично регламентировал время его руководящего состава. Например, заместителю начальника Генштаба, на пост которого в декабре 1942 года прибыл А. И. Антонов, полагалось находиться при исполнении своих обязанностей по 17—18 часов в сутки. На отдых ему отводилось время с 5—6 часов утра до 12 дня. А мне, занимавшему с мая 1943 года должность начальника Оперативного управления, отдыхать разрешалось с 14 до 18— 19 часов. Точно так же были расписаны часы работы и отдыха для всех других руководящих работников.

Доклады Верховному Главнокомандующему делались, как правило, три раза в сутки. Первый из них имел место в 10—11 часов дня, обычно по телефону. Вечером, в 16—17 часов, докладывал заместитель начальника Генштаба. А ночью мы ехали в Ставку с итоговым докладом за сутки. Перед тем подготавливалась обстановка на картах масштаба 1 : 200 000 отдельно по каждому фронту с показом положения наших войск до дивизий, а в иных случаях и до полка. Даже досконально зная, где что произошло в течение суток, мы все равно перед каждой поездкой 2—3 часа тщательно разбирались в обстановке, связывались с командующими фронтами и начальниками их штабов, уточняли с ними отдельные детали проходивших или только еще планировавшихся операций, советовались и проверяли через них правильность своих предположений, рассматривали просьбы и заявки фронтов, а в последний час редактировали подготовленные на подпись проекты директив и распоряжений Ставки.

Все материалы, требовавшие решения Верховного Главнокомандования, заранее сортировались и раскладывались по трем разноцветным папкам. В красную папку попадали документы первостепенной важности, докладывавшиеся в первую очередь; это в основном приказы, директивы, распоряжения, планы распределения вооружения действующим войскам и резервам. Синяя папка предназначалась для бумаг второй очереди; обычно в нее шли различного рода просьбы. Содержимое же зеленой папки составляли представления к званиям и наградам, предложения и приказы о перемещениях и назначениях должностных лиц…

Справедливости ради должен заметить, что И. В. Сталин очень высоко ценил работников Генерального штаба и направлял их на самые ответственные посты в действующую армию…

Вопреки установившимся канонам Сталин считал, что хороший штабист никогда не подведет и на командной работе, но, для того чтобы быть полноценным штабным работником, надо знать жизнь войск. А потому всех нас без исключения командировали на фронты очень часто, и порой на продолжительное время…

Верховный не терпел даже малейшего вранья или приукрашивания действительности и жестоко карал тех, кто попадался на этом. Хорошо помню, как в ноябре 1943 года был снят с должности начальник штаба 1-го Украинского фронта за то, что не донес о захвате противником одного важного населенного пункта в надежде, что его удастся вернуть.

Естественно, что при докладах в Ставке мы очень следили за формулировками. Само собой у нас установилось правило никогда не докладывать непроверенные или сомнительные факты…

Доклады Генерального штаба в Ставке имели свой строгий порядок. После вызова по телефону мы садились в автомашину и по пустынной Москве отправлялись в Кремль или на «Ближнюю» — кунцевскую дачу Сталина. В Кремль въезжали через Боровицкие ворота и, обогнув здание Верховного Совета СССР по Ивановской площади, сворачивали в так называемый «уголок», где находились квартира и рабочий кабинет И. В. Сталина. Через кабинет Поскребышева входили в небольшое помещение начальника личной охраны Верховного Главнокомандующего и, наконец, попадали к нему самому.

В левой части кабинета со сводчатым потолком и обшитыми светлым дубом стенами стоял длинный прямоугольный стол. На нем мы развертывали карты и по ним докладывали за каждый фронт в отдельности, начиная с того, где в данный момент происходили главные события. Никакими предварительными записями не пользовались. Обстановку знали на память, и она была отражена на карте…

Сталин слушал доклад, прохаживаясь у стола с нашей стороны. Изредка подходил к своему письменному столу, стоявшему в глубине кабинета справа, брал две папиросы «Герцеговина Флор», разрывал и набивал табаком трубку. Правее письменного стола на особой подставке белела под стеклом гипсовая посмертная маска В. И. Ленина.

Доклад наш начинался с характеристики действий своих войск за истекшие сутки. Фронты, армии, танковые и механизированные корпуса назывались по фамилиям командующих и командиров, дивизии — по номерам. Так было установлено Сталиным. Потом мы все привыкли к этому и в Генштабе придерживались такой же системы.

Затем докладывались проекты директив, которые надо было отдать войскам… Сталин диктовал, я записывал. Потом он заставлял читать текст вслух и при этом вносил поправки. Эти документы, как правило, не перепечатывались на машинке, а прямо в оригинале поступали в находившуюся неподалеку аппаратную узла связи и немедленно передавались на фронты…

С доклада мы возвращались лишь в 3—4 часа утра.

Иногда приходилось бывать в Ставке и по два раза на протяжении одних суток.

Установленный Сталиным жесткий порядок работы Генштаба никто не мог изменить. Огромный объем этой работы, ее неотложность делали службу здесь крайне изнурительной. Работали на износ, наперед зная, что даже за малейшую ошибку с тебя будет строго взыскано. Не каждый мог выдержать такое напряжение. Некоторые из моих товарищей длительное время страдали впоследствии истощением нервной системы, сердечными заболеваниями. Многие сразу же после войны, не дослужив до возрастного срока, ушли в запас.

Должен заметить, что режим военного времени оставался в Генштабе почти неизменным вплоть до смерти Сталина: мы по-прежнему заканчивали свой трудовой день в 3—4 часа утра, а к 10—11 часам дня обязаны были опять являться на службу…

Насколько же высокой была мотивация этих людей и каким огромным запасом жизненных сил они обладали. Удивительно, но как такой распорядок выдерживал сам Верховный Главнокомандующий?

Во главе Генерального штаба

Описывая работу Генерального штаба в годы войны, я, конечно, обязан более или менее подробно рассказать о двух выдающихся его руководителях — А. М. Василевском и А. И. Антонове. Первый был начальником Генерального штаба с середины 1942 до февраля 1945 года. Второй вступил на этот высокий пост уже в конце войны, но еще задолго до того, будучи первым заместителем начальника Генштаба, в связи с длительным пребыванием А. М. Василевского на фронтах, успешно исполнял его обязанности.

Василевский

Александр Михайлович Василевский

За плечами у Александра Михайловича — первая мировая война, организаторская работа по формированию первых регулярных частей Красной Армии и служба на фронтах гражданской войны. После того как была разгромлена внутренняя контрреволюция и изгнаны с советской земли интервенты, он семь лет командовал полком. Все это время упорно учился и уже тогда зарекомендовал себя как командир с широким кругозором, вдумчивый, инициативный. Старшие начальники отмечали также скромность и выдержку Александра Михайловича.

В 1936 году, после недолгой службы в Приволжском военном округе, А. М. Василевский зачисляется в Академию Генерального штаба. Его знания и умение работать над оперативными вопросами здесь возросли, навыки отшлифовались, творческие возможности увеличились. И по окончании академии Александр Михайлович, в звании комбрига, получил назначение в Генеральный штаб. Сначала исполнял там должность помощника начальника оперативного отдела, а с середины 1939 года, когда создалось Оперативное управление, стал помощником, затем заместителем начальника управления по западу. На этом посту оперативное дарование А. М. Василевского упрочилось еще больше. Он стал ведущим лицом при разработке наиболее ответственных планов советского командования.

Началась Великая Отечественная война. 25 августа 1941 года генерал-майор А. М. Василевский назначается начальником Оперативного управления и одновременно становится заместителем начальника Генерального штаба. Принимает непосредственное участие в планировании операций по отражению вражеских ударов и разгрому немецко-фашистских войск на подступах к Москве…

Отличительной чертой Александра Михайловича всегда было доверие к подчиненным, глубокое уважение к людям, бережное отношение к их достоинству. Он тонко понимал, как трудно сохранять организованность и четкость в критической обстановке неблагоприятно развивавшегося для нас начала войны, и старался сплотить коллектив, создать такую рабочую обстановку, когда совсем не чувствовалось бы давления власти, а лишь ощущалось крепкое плечо старшего, более опытного товарища, на которое в случае необходимости можно опереться. За его теплоту, душевность, искренность мы все платили ему тем же. Василевский пользовался в Генштабе не только высочайшим авторитетом, но и всеобщей любовью.

С первых месяцев войны Александру Михайловичу пришлось близко общаться со Сталиным, который, как уже отмечалось, не терпел ответов приблизительных, наугад, часто требовал личного уточнения обстановки на месте. Не один раз работа Василевского в действующей армии была сопряжена с большим риском для жизни, но всегда выполнялась в срок и с безупречной точностью, а доклады его в Ставке отличались исчерпывающей полнотой и ясностью. Эти его качества Верховный Главнокомандующий оценивал в полной мере и все чаще стал посылать Александра Михайловича на фронт, когда возникала необходимость поглубже проанализировать тот или иной вопрос и выработать наиболее верное решение, сформулированное в виде готовых предложений.

Природа наделила А. М. Василевского редким даром буквально на лету схватывать главное, делать правильные выводы и как-то особенно ясно предвидеть, в каком направлении пойдет дальнейшее развитие событий. Однако он никогда не выставлял этого напоказ. Наоборот, всегда с подчеркнутым вниманием выслушивал мнения и соображения других, не имел привычки обрывать собеседника, даже если не согласен с ним, а терпеливо убеждал его, доказывал и в конечном счете обычно привлекал оппонента на свою сторону. В то же время Александр Михайлович умел постоять за собственную точку зрения перед Верховным Главнокомандующим. Делал это тактично, но достаточно твердо.

Для оперативного почерка А. М. Василевского характерна решительность замысла, стремление окружить противника, отсечь ому пути отхода или расколоть его группировку таким образом, чтобы по мере развития операции угроза изоляции нависала бы над ним все более и более. Таковы типичные черты Острогожско-Россошанской, Сталинградской, Белорусской, Мемельской и многих других операций, подготовка и проведение которых осуществлялись при личном участии Александра Михайловича. Печать решительности лежит и на Восточно-Прусской операции, во время которой А. М. Василевский командовал 3-м Белорусским фронтом, заменив погибшего в феврале 1945 года И. Д. Черняховского. За свои действия он всегда был готов безоговорочно держать ответ перед Родиной, а это, как известно, является высшим проявлением мужества военачальника. Успехами не кичился. Враг всякого приукрашательства, Василевский никогда в таких случаях не акцентировал внимание на собственной персоне, хотя роль его была подчас решающей.

Отлично понимая, сколь отрицательно сказывается на работе Генштаба частое отсутствие на месте начальника, Александр Михайлович настойчиво искал себе достойного заместителя. И такой человек был найден. 11 декабря 1942 года мы узнали, что по рекомендации А. М. Василевского на должность начальника Оперативного управления и заместителя начальника Генштаба назначен генерал-лейтенант А. И. Антонов, занимавший до того пост начальника штаба на Закавказском фронте.

Антонов

Алексей Иннокентьевич Антонов

Отличная теоретическая подготовка, высокие организаторские способности, ясный ум и большая выдержка наряду с выдающимся оперативным дарованием А. И. Антонова предвещали, казалось, длительное пребывание его у кормила Оперативного управления. Но в отсутствие А. М. Василевского, а оно становилось все чаще и длительнее, на плечи Алексея Иннокентьевича ложился непомерный груз обязанностей начальника Генерального штаба. Исполнять одновременно две такие тяжелые должности, да еще во время войны, было не под силу даже Антонову. Убедившись в этом, Ставка освободила его от непосредственного руководства Оперативным управлением, что позволило Алексею Иннокентьевичу практически возглавить Генеральный штаб, конечно поддерживая самый тесный контакт с А. М. Василевским, постоянно информируя его о всем существенном и получая взамен соответствующие указания, советы, поддержку.

Большой труженик и блестящий знаток штабной службы, Алексей Иннокентьевич крепко держал в своих руках все нити оперативного руководства боевыми действиями многомиллионной армии. За счет своей богатейшей эрудиции и тогда еще молодых сил он справлялся с этим безупречно. Представители Ставки, направляя свои доклады Верховному Главнокомандующему, непременно адресовали их копию «товарищу Антонову». Каждый знал, что Антонов предпримет по этим докладам все необходимое точно и в срок.

Высокая общая и особенно военная культура Алексея Иннокентьевича проявлялась в широте и глубине его подхода ко всем решительно вопросам работы Генштаба, в речах, в личном поведении, отношении к людям. За шесть лет совместной службы мне ни разу не приходилось видеть его «вышедшим из себя», вспылившим, ругающим кого-то. Он обладал удивительно уравновешенным характером, ничего, однако, общего не имевшим с мягкотелостью. Уравновешенность у Антонова сочеталась с редкой твердостью и, я бы сказал, с некоторой сухостью, даже суровостью в официальных отношениях. Кое-кто называл его педантом. Но это был хороший педантизм. Люди более дальновидные очень скоро проникались благодарностью к А. И. Антонову за его принципиальность и последовательную требовательность, совершенно необходимую на военной службе, да еще в дни тяжелой войны. Алексей Иннокентьевич не терпел верхоглядства, спешки, недоделок, формального отношения к должностным обязанностям. На поощрения был скуп, и заслужить их могли лишь люди думающие, инициативные, точные в работе. Весьма ценил время и тщательно его планировал. Видимо, поэтому даже строй его речи отличался лаконичностью и ясностью. Противник всякого пустозвонства, он отнюдь не злоупотреблял совещаниями, проводил их только в самых необходимых случаях и всегда оперативно, коротко.

У Верховного Главнокомандующего А. И. Антонов пользовался непререкаемым авторитетом. И я полагаю, что тут не последнюю роль сыграла мужественная прямота Алексея Иннокентьевича, правдивость его докладов, в которых всегда и все строго соответствовало истине, как бы горька она ни была. При необходимости Антонов осмеливался возражать Сталину и уж во всяком случае высказывал свое мнение.

Внешне далеко не одинаковые, А. М. Василевский и А. И. Антонов, по существу, имели очень много общего. Они достойно представляли советский Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны, многое сделали для нашей победы над врагом, и мы, их соратники, ближайшие помощники и ученики, всегда будем гордиться ими.

Продолжение следует…

Источник: С.М. Штеменко “Генеральный штаб в годы войны”.

Written by gavrilaf

Для тех, кто взбирается на головокружительные кручи, пересекает мертвые пустыни или безжизненные льды, пускается в одиночные океанские плавания, лишен смысла сам вопрос «зачем?». Некоторые не отвечают на него вовсе, некоторые все же поясняют, как это сделал японский путешественник Наоми Уэмура: «Непокорная природа бросает нам всем вызов. Я расцениваю это как вызов лично мне».

Перечень высочайших вершин приведен здесь не напрасно: это горы, которые Уэмура поочередно покорил, готовясь к своей Главной Цели. Того же ради он проплыл шестьсот километров по коварным водам Амазонки, осваивая надувную лодку — спасательное средство. В одиночку прошел пешком по Японским островам с крайнего севера на крайний юг: поход в три тысячи километров занял у него пятьдесят два дня. Год прожил среди гренландских эскимосов, постигая законы Севера, искусство езды на нартах и премудрости «языка», на котором погонщики объясняются с ездовыми собаками. Наконец, совершил на собачьей упряжке — опять-таки в одиночку — сложнейшее путешествие в двенадцать тысяч километров из Гренландии па Аляску, потратив на это восемнадцать месяцев. Поход в канадском Заполярье завершился летом 1976 года. В перспективе вставала, обрастая уже конкретными планами, Главная Цель: Северный полюс.

…Наверное, и Колумб, отправляясь за океан, ставил целью не только поиски пути в Индию. Какая-то властная сила таится в самых-самых высоких вершинах, в самых-самых крайних точках на карте, и, на счастье рода человеческого, существуют натуры, этой силой неумолимо увлекаемые. «Самые-самые крайние» точки планеты — Северный и Южный полюсы. С момента, когда человек поверил, что Земля вертится, они источники того неумолимого притяжения.

В восемнадцатом веке полюс был недосягаемой мечтой, в девятнадцатом мечта приблизилась к реальности, осуществилась лишь в двадцатом. Магнетический призрак легендарного жюль-верновского капитана Гаттераса высился над полюсом и манил: норвежцев Нансена и Амундсена, русских Седова и Толля, американца Пири и англичанина Кука, шведа Андре. Факты известные: Нансен шел к Северному полюсу, но достиг лишь 86°14′ северной широты. Роберт Пири больше десяти лет рвался к цели — штурм за штурмом — и вышел победителем: 6 апреля 1909 года Северный полюс сдался. Несколько позже Георгий Седов пытался пробиться к заветной точке — неважно, что уже покоренной, — но погиб на подступах к ней. Амундсен вышел на Южный полюс, а семнадцатью годами позже погиб близ Северного, стремясь найти экспедицию еще одного человека, полюсом влекомого, — Нобиле.

Полярные станции давно уже не экзотическая новинка, а место работы научных баз. На полюсы садятся самолеты. К крайней северной точке Земли прошла могучая «Арктика».

Но были, есть и будут люди, сводящие с полюсом «личные счеты». Наоми Уэмура из их числа.

Когда-то он закончил сельскохозяйственный факультет Токийского университета, потом писал приключенческие книги, наконец от путешествий на белой бумаге перешел — что ему самому кажется естественным и неизбежным — к путешествиям по белу-свету, к походу по белому безмолвию, к Северному полюсу.

Прежде чем выйти в ледовый поход, Наоми приобрел надежную портативную рацию, которая позволяла ему в любую минуту наладить связь с внешним миром (первую эспедицию Наоми Уэмуры финансирует американское Национальное географическое общество.). В его распоряжении метеорологический спутник «Нимбус-6», через который можно регулярно получать сведения о погодных условиях (смел ли вообразить такое бедный капитан Гаттерас?!). На всей трассе Уэмуры — к полюсу и обратно — расположены десять пунктов (примерно через каждые 400 километров), куда в определенные дни канадские самолеты сбрасывали контейнеры с продовольствием. И все же не следует думать, будто для вооруженного «до зубов» техникой современного путешественника поход к полюсу вдруг стал безобидной прогулкой. Остается «фактор X» — природа Севера, и, надо полагать, еще долгое время этот фактор будет участвовать в уравнениях риска как неопределенная и непредсказуемая величина.

Что может подстерегать одиночку на Севере, Уэмура уяснил себе еще в прошлое путешествие по канадскому Заполярью. На самом первом этапе пути, в декабре 1974 года, тяжело нагруженные сани провалились в трещину и ушли под лед вместе с собаками и запасом продовольствия. К счастью, Наоми успел выпрыгнуть, но спасти ему удалось лишь одну собаку. Выручила рация. Сигналы Уэмуры были пойманы на Большой земле, и вскоре, получив по воздуху новое снаряжение, он продолжил путь…

Штурм полюса Наоми Уэмура решил начать с острова Элсмир: северная оконечность его, мыс Колумбия, удален от цели путешествия на 900 километров.

Последние часы в Токио.

— На этот раз, — говорил Наоми журналистам, — я должен буду двигаться в полном одиночестве через бескрайние ледяные, совсем не обжитые и пустынные районы. Это для меня внове: в прошлое путешествие я старался не удаляться особенно от поселений эскимосов. Теперь же надо тщательно позаботиться об обеспечении продуктами питания и меня самого, и моих собак: ведь единственными живыми существами, с которыми мне довольно часто придется встречаться, будут лишь белые медведи. Еще в Гренландии я научился обходиться сырым мясом, так что кулинарные проблемы меня не очень-то волнуют. С самолетов мне будут сбрасывать оленину и тюленье мясо — последнее предназначается для собак: оно жирное, а моим мохнатым помощникам потребуется много калорий. Наверное, недель через шесть после старта я выйду на полюс.

— Вы не боитесь одиночества, Уэмура-сан? — был вопрос.

— В общем-то, нет, — ответил Наоми. — Примерно восемь часов в сутки будет занимать дорога, а остальное время, если не считать сна, я отведу для ведения дневника и фотографирования. Местами буду брать пробы воды, льда, воздуха по заказу научных организаций в Японии. А когда я чувствую себя совсем одиноким и заброшенным в белом безмолвии, я обычно начинаю беседовать с собаками или что-либо напевать им… Наоми прилетел в Канаду. Опробовал сани, пополнил необходимое снаряжение и отправился в гренландский городок Туле — ближайший населенный пункт от места старта. Пора выходить в путь, но непредвиденное обстоятельство — первое из многих — задержало путешественника. С юга Гренландии в Туле самолет должен был доставить клетки со 113 ездовыми собаками. Трудно сказать, что произошло в воздухе — скорее всего причина заключалась в непривычном, «стрессовом» для собак способе передвижения, — но почти все животные погибли во время перелета. Пришлось срочно искать новые упряжки.

Если исключить технические транспортные средства, то пока еще не нашли лучшего «мотора», пригодного для высоких широт, нежели ездовые собаки. Северные олени, разумеется, не подходят: они для тундры, где под снегом можно отыскивать ягель. Роберт Скотт пытался использовать в Антарктиде низкорослых лошадок, но климат, для которого слово «суровый» кажется слишком мягким, не знал пощады — изнуренных животных пришлось пристрелить. И лишь собаки — непритязательные, выносливые, быстроногие — отвечают всем требованиям. Не счесть примеров, когда они спасали жизнь исследователям. Возможно, когда-нибудь ездовым собакам будет поставлен памятник.

…Как бы то ни было, а 5 марта Уэмура с упряжкой из 18 собак наконец мог отправиться в дорогу. И сразу же препятствия: десятиметровой высоты нагромождения пакового льда преградили путь. Наоми пустил в ход топор, и только после многочасовых трудов нарты — с общим весом снаряжения 400 килограммов — могли двигаться дальше.

Через три дня первое приключение. В то время как уставший Уэмура спал после трудного перехода, огромный, судя по всему, очень голодный белый медведь разодрал когтями палатку и набросился на продукты. Наоми притворился мертвым. Гость, сожрав весь запас тюленьего мяса и ворвани, сунул морду в спальный мешок. Путешественник с воплем выкатился наружу и, увлекая за собой взбесившихся собак, умчался за ближайшие торосы.

Уэмура, впрочем, не впал в отчаяние: неподалеку располагалась одна из точек, куда самолет канадских ВВС заблаговременно сбросил контейнер с пищей. На следующий день медведь явился снова. Ему явно пришлась по душе собачья еда, и он решил повторить трапезу. Всеми способами Уэмура старался отогнать зверя, но у него ничего не получалось. Пришелец не реагировал даже на винтовочные выстрелы: голод оказался сильнее страха. И тогда Наоми не осталось ничего другого, как застрелить медведя…

Когда жена Наоми Кимико узнала об этом в Токио, она всплеснула руками: «Надо же! Я не перестаю удивляться Наоми. Дома-то он даже тараканов боится, а тут пошел на медведя!..»

Через несколько дней новая беда. Во время стоянки началась подвижка льдов. Близ палатки образовалась трещина, сани заскользили по наклонной пропасти, рухнули вниз и прочно заклинились во льду. Уэмуре стоило больших трудов высвободить свой единственный транспорт.

То и дело путь преграждали огромные торосы, налетали снежные бури, температура падала порой до 40 градусов ниже нуля. Даже в новейшем комбинезоне с электроподогревом путешественника бил озноб. Мороз пробирал сквозь эскимосскую парку из медвежьей шкуры. Впрочем, в удачные дни Уэмура проходил по 50 километров, а однажды поставил даже личный рекорд: 57 километров за сутки.

Случилось и такое: льдина, на которой отдыхал Уэмура, откололась от огромного ледяного поля, и путешественник превратился в… мореплавателя на сверкающем белоснежном «плоту», длина и ширина которого едва превышали 100 метров. «Ужасно! — занес Наоми в дневник. — Огромные льдины медленно кружатся рядом с моей. Они постоянно разламываются, издавая громкий треск». Что делать? Ждать и уповать на судьбу? Не только. Еще внимательно следить за течением. Расчет путешественника оказался верен: между «плотом» и сплошным массивом намерз двадцатипятисантиметровый слой льда — путь на Север был снова открыт. «Я рванулся вперед по ненадежной перемычке и через два с половиной часа оказался-таки на прочном льду, — писал Уэмура. — Я даже ослаб от радости».

Однако самый неожиданный сюрприз преподнесли Уэмуре все-таки… собаки. В упряжке находилось несколько представительниц слабого пола — Наоми это, разумеется, было известно, но значения сему факту он не придавал. Не знал он (или в первые дни не разобрался) другого: одна из дам — Широ — была, что называется, в интересном положении. И в один прекрасный день Уэмура, взяв на себя роль акушера, принял шесть писклявых комочков. Понятно, что изнуренная мама больше не могла тянуть сани с поклажей. Еще десять собак ослабели после многих трудных дней пути. И на этот раз опять-таки выручил канадский самолет: он высадил на лед свежий собачий десант, а обессиленных четвероногих и мамашу с потомством забрал на материк.

Не шесть недель, а восемь длился поход на Север, и на 57-е сутки путешествия — в ночь на 1 мая — Наоми, определившись для уверенности несколько раз на местности, воткнул шест с японским флагом в самую северную точку Земли. Уэмура стал первым одиночкой, которому покорился полюс, а его экспедиция была пятым по счету удачным походом на собаках со времени Роберта Пири. На следующий день рядом с палаткой приземлился небольшой самолет — один из тех, что сбрасывал продукты. «Мне ужасно жаль, что я опоздал на две недели, — скромно извинился Наоми, — но все-таки я добрался!» После двух дней отдыха Уэмура отправился в обратный путь.

Главная Цель достигнута, но… Главная Трудность еще не преодолена. Ведь финиш намечен на… юге Гренландии, в поселке Нарсассуак. Значит, впереди более трех тысяч километров по ледяной бескрайности. Да, именно таков с самого начала был план Уэмуры: сначала выйти на Северный полюс, затем пересечь самый большой остров планеты с севера на юг. Такой задачи еще никто перед собой не ставил!

На подходе к Гренландии стало заметно теплее. Казалось бы, надо радоваться: жестоким морозам приходит конец. Но Уэмура забеспокоился: кое-где начал разламываться многолетний паковый лед. Неужели теперь — после стольких трудностей — придется сдаться?! Неужели сигнализировать о помощи и ждать самолет, который снимет его со льда и доставит на материк? Нет! Уэмура упорно идет вперед, и вот уже под ним мыс Моррис-Джесеп, северная оконечность Гренландии.

В поселок Нарсассуак уже направились первые представители прессы, радио и телевидения. Сотни людей из разных стран мира съезжаются к финишу беспримерного ледового похода, чтобы в первые минуты после возвращения приветствовать героя…

А. Глебов, В. Никитин

Вокруг света, октябрь 1978 года

Последний рубеж

Ещё одной мечтой Уэмуры было восхождение на высочайшую точку Антарктиды массив Винсон. Одним из этапов подготовки должно было стать зимнее восхождение на Мак-Кинли.

Зимнее восхождение в условиях Аляски всегда считалось исключительно рискованным предприятием. Дополнительную опасность представляли расщелины в ледниках, присыпанные снегом и потому невидимые для альпиниста. Чтобы обезопасить себя от падения в расщелину, Уэмура придумал закреплять у себя на плечах длинные бамбуковые шесты. Он не стал брать с собой палатку и топливо для приготовления пищи, облегчив таким образом рюкзак до 18 килограммов.

Уэмура вышел в горы 1 февраля и 12 февраля, в свой день рождения, достиг вершины, где оставил флаг Японии. Последний раз он выходил на связь 13 февраля и сообщил, что находится на высоте 5 500 метров и планирует спуститься в базовый лагерь через два дня. После этого никто не смог выйти с Уэмурой на связь по радио из-за плохой погоды.

20 февраля погода улучшилась, и начались поиски. На гору были сброшены два альпиниста, которые продолжали искать Уэмуру до 26 февраля. Тело альпиниста так и не было обнаружено, но в пещере на высоте примерно 4 300 метров спасатели нашли дневник, который Уэмура оставил там во время подъёма. В дневнике были описаны трудности, с которыми он столкнулся: температура −40 °C, падение в расщелину, когда его спасли бамбуковые шесты, и снежная буря, едва не похоронившая его в пещере. Последняя запись в дневнике была: “Я собираюсь покорить Мак-Кинли“…

Но и крестоносцам тоже было на что посмотреть. Жоффруа сообщает:

Так вот, знайте, что они долго разглядывали Констан­тинополь, те, кто никогда его не видел, ибо когда они уви­дели эти высокие крепостные стены и мощные башни, которыми город был полностью окружен, и великолеп­ные дворцы, и парящие купола церквей — так много все­го представилось их глазам, что если бы сами не видели, никому бы не поверили. Никто и представить себе не мог длину и ширину города, который главенствовал между всеми городами. Они никогда бы не подумали, что где-либо на свете может существовать такой богатый и мощный город. И заметьте, не было среди них столь храбро­го и отважного человека, который не задрожал бы всем телом, и это не было удивительно, ибо с тех пор как со­творен мир, никогда столь великое дело не принималось таким малым числом людей.

Крестоносцы не спешили начать осаду. Они высади­лись на азиатском побережье пролива, возле император­ского дворца Халкедон в Скутари (современный Шкодер, Албания), чтобы пополнить запасы.

“Окружающая земля была прекрасна и плодородна; снопы только что сжатой пшеницы стояли в полях, так что любой человек мог взять, сколько ему надо”. Там они легко отразили нерешительную атаку небольшого отряда греческой кавалерии — конница бежала при первом отпоре. А позднее без церемоний рас­прощались с послом императора. Если, сказали они ему, его хозяин хочет передать трон своему племяннику, они попросят последнего проявить к дяде снисхождение. Если же император не согласен, пусть больше не посылает гон­цов, а подумает об обороне.

Вскоре после восхода 5 июля крестоносцы переправились через Босфор и высадились у Галаты, напротив бухты Золотого Рога. Галата была купеческим поселением, в ней находились иностранные торговые сообщества. У города не было кре­постных стен, единственным оборонительным сооружени­ем была большая круглая башня. Эта башня, однако, явля­лась важной стратегической точкой, потому что в ней сто­яла большая лебедка, поднимавшая и опускавшая цепь и блокировавшая в случае опасности вход в бухту Золотого Рога. Для защиты башни вышел большой отряд с импера­тором во главе. Но вид флотилии, со­стоявшей более чем из ста кораблей, скорость, с которой высаживались на берег люди и лошади, вытаскивали осад­ную технику — венецианцев в нерасторопности никто еще не упрекнул, — наполнили их ужасом, и едва первая волна крестоносцев приступила к атаке, как они развернулись и побежали, причем император снова был впереди всех.

В самой башне гарнизон сражался храбрее и выдержал двадцать четыре часа, тем не менее, к утру вынужден был сдаться. Венецианцы отстегнули огромную железную цепь, протянувшуюся на пятьсот ярдов через устье бухты, и с грохотом сбросили ее в воду. Флот вошел в бухту, уничтожив несколько византийских судов во внутренней гавани. Мор­ская победа была безоговорочной.

Константинополь, тем не менее, не сдался. Его северные крепостные стены — те, что шли вдоль берега бухты, — не могли сравниться мощью или великолепием с огромными опоясывающими город с суши стенами, возведенными в V веке императором Феодосием II, однако их яростно за­щищали. Постепенно греки стали набираться отваги и ре­шимости, которых до сих пор им так недоставало. За все 900 лет существования их город ни разу не покорялся инозем­ному захватчику. До сегодняшнего дня они и не думали, что такое может случиться. Очнувшись наконец-то и в пол­ной мере осознав угрожавшую им опасность, они пригото­вились сопротивляться.

Атака была направлена против самой слабой точки ви­зантийской обороны. Это был морской фасад император­ского Влахернского дворца, занимавший угол, образован­ный стеной Феодосия и той, что огибала бухту Золотого Рога с северо-западной оконечности города. Атаку начали утром, в четверг 17 июля, одновременно с суши и моря. Венеци­анские корабли шли низко, проседая под тяжестью осад­ной техники — стоявших на полубаке метательных орудий и таранов, тут же были сходни и штурмовые лестницы, подвешенные на канатных блоках между нок-реями. Пер­вая наземная атака франков была отбита англичанами и датчанами, которые в то время составляли знаменитую ва­ряжскую стражу императора. Исход битвы решили венеци­анцы и до значительной степени лично Энрико Дандоло.

Об отваге старого дожа нам известно не по отзывам хро­нистов Венецианской республики, а со слов Жоффруа де Виллардуэна. Он сообщает, что, хотя венецианский флот подошел так близко к берегу, что люди, стоявшие на штур­мовых лестницах, врукопашную сражались с защитника­ми города, венецианские моряки не решались втащить суда на берег.

И тут пришло время Дандоло проявить свою храбрость. Дож, человек старый, к тому же слепой, встал на носу гале­ры рядом со знаменем Святого Марка и крикнул людям, чтобы его первым высадили на сушу. И они послушались и высадили его на берег и вынесли знамя, тогда вслед за ним и остальные спрыгнули на берег и воткнули древко знаме­ни в землю. Когда другие венецианцы увидели штандарт святого Марка, а рядом с ним галеру дожа, то устыдились и последовали его примеру.

В разгар атаки защитникам стало ясно, что шансов у них нет. Дандоло послал весть франкским союзникам, что в ру­ках венецианцев не менее двадцати пяти башен. К этому времени его люди ворвались в город через бреши в стене и деревянные дома в влахернском квартале, примыкавшем к атакованному участку городской стены. В тот вечер Алек­сей III, император Константинополя, тайно бежал из горо­да. С собой он взял любимую дочь, нескольких наложниц, 10 000 фунтов золота и мешок с драгоценностями. В общем, приготовился к будущему, как сумел. При этом его жена и остальные дети остались в городе на милость победителю.

В самый критический момент своей истории Византия осталась без императора. На поспешно собранном городском совете решено было выпустить из тюрьмы старого Исаака Ангела и вер­нуть его на императорский трон. Он был совершенно слеп — брат из предосторожности лишил его не только тро­на, но и глаз. На трон уселся безнадежно некомпетентный правитель. Тем не менее, он был законным императором, и, вернув его, византийцы верили, что устранили причины дальнейших посягательств крестоносцев. В какой-то сте­пени так и случилось, однако оставался вопрос касательно обещаний, данных молодым Алексеем Бонифацию и Дан­доло. Исаак вынужден взять себе в соправители сына. Толь­ко тогда франки и венецианцы официально признали Иса­ака, после чего удалились к Галате и стали дожидаться обе­щанных наград.

1 августа 1203 года Алексея IV короновали и наделили полномочиями, такими же как у отца. И он тут же за­был об обещаниях, данных им весной в Заре. Имперская казна, после правления его дяди, была пуста. Против нало­гов, которые он вынужден был ввести, открыто выступили подданные. Они слишком хорошо знали, куда пойдут эти деньги. Тем временем духовенство, всю жизнь игравшее важную роль в политике Константинополя, возмутилось, когда Алексей принялся забирать церковную утварь и рас­плавлять ее. Еще больше разъярились, узнав о его планах расплатиться с римским папой. Прошла осень, настала зима, недовольство народа крепло, а присутствие ненави­стных и ненасытных франков усиливало напряжение. Од­нажды группа франков, слоняясь по городу, увидела в му­сульманском квартале маленькую мечеть, стоявшую за цер­ковью Святой Ирины. Мечеть разграбили и сожгли. Пламя распространилось, и в следующие сорок восемь часов Кон­стантинополь был охвачен самым страшным пожаром в его истории.

Алексея в тот момент в городе не было: он безуспешно искал сбежавшего дядю. Вернулся и увидел большую часть столицы в руинах, а своих подданных — почти открыто воюющими против чужеземцев. Напряжение достигло высшей точки. И когда несколько дней спустя делегация из троих крестоносцев и троих венецианцев явилась к Алек­сею что бы потребовать немедленного возврата долга, уже ничего нельзя было изменить.

Ирония судьбы: никто — ни крестоносцы, ни греки — не хотел войны. Жители Константинополя имели перед собой одну цель: избавиться от вандалов, разрушивших их лю­бимый город и доведших их до нищеты. Франки, со своей стороны, не забыли о причине, по которой оставили свои дома. И даже если греки отдадут долги, крестоносцы ничего не вы­играют: придется еще расплачиваться с Венецией.

Ключ к разрешению этой загадки был у Венеции, или, что более точно, у Энрико Дандоло. Он в любой момент мог дать приказ к отплытию. Если бы он так поступил, то и кре­стоносцы почувствовали бы облегчение, и византийцы бы возрадовались. Он не делал этого, потому что ждал, когда франки отдадут ему долг, а те, в свою очередь, надеялись на деньги, обещанные им Алексеем и его отцом. На самом деле этот долг представлял для него относительно малый интерес, едва ли больший, чем сам поход. Он думал о куда более великих вещах: о падении Византийской империи и установлении на троне Константинополя венецианской ма­рионетки.

Итак, надежды на мирный договор растаяли. Дандоло заговорил с франкскими союзниками по-другому. Нечего ожидать от Исаака и Алексея: они не постеснялись предать друзей, которым были обязаны троном. Если крестоносцы хотят получить то, что им было обещано, придется это взять силой. С моральной точки зрения они совершенно правы: вероломные Ангелы не могут ожидать проявления к себе лояльности. Надо войти в город с собственным лидером, назначить его императором, и тогда Венеция не только по­лучит по долгам, но и оправдает весь поход. В этом их шанс, они должны им воспользоваться сейчас, потому что такой возможности больше не представится.

В Константинополе тем временем, вместо того чтобы готовиться к обороне, выбирали нового правителя. 23 января 1204 года в храме Святой Софии собрались сенаторы, духовенство и представители наро­да — объявить Алексею о его смещении, а затем избрать преемника. Обсуждение шло три дня, после чего останови­лись кандидатуре Николая Канава. Но императором в итоге стал совсем другой человек.

Алексей Дука по кличке Мурцуфл, что значит нахмуренный, происходил из аристократической се­мьи. В его роду уже было два императора, а теперь он зани­мал должность протовестиария, что давало ему доступ к императорским покоям. Поздно вечером он вошел к спяще­му Алексею, разбудил его и сказал, что подданные восста­ли против него и предложил бежать. Закутав императора в длинный плащ, вывел его из дворца через боковую дверь, где уже дожидалась группа заговорщиков. На незадачли­вого юношу надели оковы и отвели в темницу. В темнице Алексей был задушен. Примерно в это же время умер его сле­пой отец. Что случилось с выбранным императором Николаем неизвестно.

Уничтожив соперников, Мурцуфл взошел на трон в храме Святой Со­фии как Алексей V. Он немедленно начал проявлять каче­ства лидера, которых так долго недоставало его империи. Впервые с момента прихода крестоносцев на крепостных стенах и в башнях появились люди: работая день и ночь до седьмого пота, они укрепляли их и надстраивали. Франкам ста­ла ясна одна вещь: переговоров больше не будет, а уж о дол­ге и речи идти не может: новый император не несет за него никакой ответственности. Ничего не оставалось как на­пасть на город, а теперь, когда Мурцуфл проявил себя как узурпатор, крестоносцы почувство­вали, что имеют на это полное моральное право. Тем более, что, в отличие от Алексея, он не является законным импе­ратором.

В начале марта в лагере у Галаты произошло несколько собраний. Обсуждался на них не столько план атаки — не­смотря на оборонительную работу Мурцуфла, с городом можно было легко справиться, — сколько управление им­перией после ее завоевания. Было решено, что и крестоносцы, и Венеция выдвинут по шесть делегатов в выборный комитет, и этот орган выберет нового императора. Если, как ожидалось, это будет франк, патриархом станет венециа­нец. Либо наоборот. Император получит четверть города и империи, включая два главных дворца — Влахернский в бухте Золотого Рога и старый дворец Буколеон на берегу Мраморного моря. Остающиеся три четверти разделят по­ровну: половина Венеции, другая половина — крестоносцам. Дож при этом освобождался от обязанностей ленной присяги императору. Вся добыча должна быть доставлена в определенное место и распределена поровну. Наконец, стороны обязаны были целый год оставаться в Константи­нополе, по крайней мере до марта 1205 года.

Нападение началось в пятницу утром, 9 апреля. Удар был направлен на тот участок морской стены против бухты Зо­лотого Рога, где отличились девять месяцев назад Дандоло и его люди. На этот раз попытка провалилась. Стены стали выше, а с венецианских мачт до башен было не добраться. К тому же греки построили платформы, с которых им удоб­но было обстреливать катапультами наступавших. К сере­дине дня атакующим пришлось разворачивать своих лю­дей, лошадей и орудия и возвращаться в Галату. Следующие два дня устраняли неполадки, в понедельник возобновили атаку. На этот раз венецианцы приводили свои корабли по­парно: это позволило им в два раза усилить давление на каждую башню. Вскоре подул северный ветер и прибил ко­рабли под самые стены, гребцам бы это оказалось не под силу. Теперь нападающие действовали под прикрытием навесов, протянутых от одной мачты к другой. Вскоре были захвачены две башни. Почти одновременно крестоносцы открыли ворота и ворвались в город.

Мурцуфл галопом скакал по улицам города, стараясь все­лить в жителей мужество и решительность, но, как пишет Никита Хониат:

Всех охватило отчаяние, никто не слушал ни прика­зов, ни угроз… Видя, что все усилия безуспешны, а с дру­гой стороны, опасаясь сам быть схваченным и попасть своего рода лакомым кушаньем или десертом в зубы ла­тинян, Дука бросился в большой дворец и, посадив с со­бой на шлюпку супругу царя Алексея царицу Ефросинью и дочь ее Евдоксию, в которую был влюблен с ранних лет, бесстыдный развратник и сластолюбец, без всякой спра­ведливости разведшийся с двумя супругами, оставил город, где царствовал два месяца и шестнадцать дней.

Как только победители ворвались в город, начался страшный грабеж, настолько оголтелый, что даже Виллардуэн пришел в ужас. Только к наступлению ночи, «устав от сражения и побоища», победители устроили перемирие и удалились в лагерь, разбитый на одной из площадей го­рода.

В эту ночь часть крестоносцев, опасаясь ответного удара, устроила пожар в районе, находившемся между ними и греками… город начал гореть, и огонь пылал всю эту ночь и весь следующий день до самого вечера. Это был третий пожар в Константинополе с той поры, как франки пришли в эту землю. И сгорело домов больше, чем их имеется в трех самых больших городах Франции.

После этого те из немногих защитников, кто еще не сло­жил оружия, потеряли желание продолжать бой. На следу­ющее утро крестоносцы проснулись и увидели, что сопро­тивление закончилось.

Но для жителей Константинополя трагедия едва нача­лась. Не для того армия так долго ждала падения самого богатого города мира. Теперь он принадлежал им, и, по­скольку для грабежа им отвели традиционные три дня, они набросились на город как саранча. Со времен варварских нашествий семь веков назад, Европа не была свидетелем такого разгула жестокости и вандализма. Никогда еще в столь короткое время не было уничтожено столько произведений искусства. Среди свидетелей, беспо­мощных, пришедших в ужас, почти не веривших в то, что люди, называвшие себя христианами, способны на такие чудовищные деяния, был Никита Хониат:

Не знаю, с чего начать и чем закончить описание все­го того, что совершили эти нечестивые люди. Они круши­ли святые изображения, швыряли мощи мучеников в ме­ста, которые я стыжусь называть, разбрасывали повсю­ду плоть и кровь Спасителя. Эти посланники антихриста хватали пресвятые сосуды и дискосы, вырывали из них драгоценные камни, а потом использовали их как чашки для питья… Тому же, что за богохульство творили они в Великой церкви [храм Святой Софии] трудно поверить. Алтарный престол, сложенный из драгоценных матери­алов, необыкновенный и вызывавший удивление у всех народов, был разбит и разделен на части между грабите­лями. .. Они ввели в храм лошадей и мулов, чтобы вывез­ти оттуда священные сосуды, а также серебро и золото, вырванное из трона, кафедры, дверей и мебели. Когда животные скользили на гладком полу и падали, они зака­лывали их мечами, оскверняя храм их кровью и пометом. На патриаршем престоле проститутки распевали пес­ни, оскорбляющие Иисуса Христа, отплясывали в святом месте непристойные танцы… честных женщин и даже монахинь насиловали в храме… На улицах, в домах и церквях слышались плач и причитания.

И все эти люди, продолжает хронист, ходили с нашитым на плечах крестом, крестом, который сами же поклялись пронести через христианские земли без кровопролития. А ведь они говорили, что поднимут оружие только против язычников, и от телесных удовольствий клялись отказать­ся, пока не сделают святое дело.

Это был самый темный час Константинополя, страш­нее того, что произошел два с половиной столетия спустя, когда город окончательно сдался османскому султану. Од­нако не все его сокровища погибли. Пока французы и фла­мандцы упивались разрушением, венецианцы головы не теряли. Они понимали толк в прекрасном и, хотя в грабе­жах не отставали от других, бессмысленно ничего не раз­рушали. Все то, что захватывали, отсылали в Венецию, на­чиная с четырех бронзовых коней, украшавших ипподром со времен Константина. После короткого пребывания в Арсенале коней перенесли к собору Сан Марко, где они и стоят сейчас над главным входом. Северный и южный фасады базилики украшены скульптурами и барельефами, доставленными в то же время. Внутри, в северном трансеп­те, висит чудесная икона Богоматери Никопеи (Победонос­ной) — императоры брали ее с собой перед сражением. Венеция обладает одной из самых больших коллекций ви­зантийских произведений искусства— еще одно доказа­тельство венецианской ненасытности.

После трех дней бойни порядок был восстановлен. Со­гласно договоренности, всю добычу — или ту ее часть, ко­торая не была успешно припрятана, — собрали в трех цер­квях и распределили: четверть — императору, остальное разделили на равные доли между франками и венецианца­ми. Как только это было сделано, крестоносцы заплатили Дандоло 50 000 серебряных марок, которые задолжали республике. Уладив эти формальности, обе стороны занялись следующим делом — выбором императора. Энрико Дандоло сразу отказался от притязаний, и выбор благода­ря давлению Венеции немедленно пал на добродушного и податливого Балдуина, графа Фландрского. 16 мая Балдуин был коронован в храме Святой Софии и стал третьим императором, избранным за один год. И хотя новоизбран­ный патриарх, венецианец Томазо Морозини, еще не при­ехал в Константинополь и соответственно не мог прини­мать участия в церемонии, мало кто из присутствующих стал бы отрицать, что новый император обязан своим ста­тусом Венецианской республике.

Венеция завладела лучшей частью имперской террито­рии. По условиям договора с крестоносцами ей отошло три четверти города и империи плюс право свободной торгов­ли в имперских владениях, при этом Геную и Пизу таких прав лишили. В самом Константинополе Дандоло потребо­вал целый район, окружавший храм Святой Софии, и зем­ли патриарха, раскинувшиеся до бухты Золотого Рога. Ве­неции также отошли территории, дававшие ей власть над Средиземноморьем — непрерывная цепь портов, начинав­шихся от лагуны и доходивших до Черного моря, включая западное побережье континентальной Греции, Ионические острова, весь Пелопоннес, Эвбею, Наксос и Андрос, Галли-поли, Фракийское побережье, город Адрианополь и, наконец, после непродолжительных, крайне важный остров Крит.

Не остается никаких сомнений в том, что венецианцы, а не французы или фламандцы, и даже не сам Балдуин, являвшийся, по сути, номинальной фигурой, были настоящими победителями в Четвертом крестовом походе. Этой победой они прежде всего были обязаны Энрико Дандоло. С самого начала, со дня, когда четыре года назад на Риальто прибыли франкские послы с просьбой о помощи в своем священном предприятии, он повернул все дело в пользу Ве­неции. Отвоевал Зару, защитил от нападений Египет и тем самым сохранил коммерческие интересы Венеции в мусульманском мире. Он незаметно направил франкские силы в Константинополь, возложив при этом на них ответствен­ность за принятые решения. В Константинополе его отва­га вдохновила первую атаку; талант дипломата способст­вовал смещению Ангелов, а это позволило захватить город. Благодаря дипломатическим способностям Дандоло был со­ставлен договор, согласно которому Венеция получила больше, чем она могла надеяться, что позволило ей зало­жить фундамент своей торговой империи. Дандоло мудро отказался от византийской короны, ведь приняв её он создал бы кон­ституционные проблемы у себя дома и, возможно, разру­шил бы республику. Наконец, побуждая франков создать в им­перии феодальные отношения — такой шаг неминуемо дол­жен был вызвать дробление и разлад и ослабить ее так, что­бы она не помешала венецианской экспансии, — он тем самым вывел Венецию за феодальные рамки. Для слепого девяностолетнего человека это было удивительным дости­жением.

Но даже и теперь Дандоло было не до отдыха. За преде­лами столицы греческие подданные империи продолжали сопротивление. Мурцуфла можно было более не опасаться: вскоре после женитьбы он был ослеплен ревнивым тестем, а год или два спустя его взяли в плен франки, доставили в Константинополь и сбросили с высокой колонны в центре города. Но еще один зять Алексея III создал в Никее импе­раторский двор в изгнании, двое Комнинов сделали то же самое в Трапезунде, а в Эпире бастард Ангел объявил себя независимым деспотом. Крестоносцам приходилось отби­ваться со всех сторон, и нигде не приходилось им так труд­но, как в только что приобретенном Венецией Адрианопо­ле, где сразу после Пасхи 1205 года император Балдуин по­пал в руки болгар, и старому дожу, сражавшемуся на его стороне, пришлось вывести ослабевшую армию назад, в Константинополь. Неизвестно, был ли Дандоло ранен, но тем не менее через шесть недель он скончался. Его тело, как ни странно, не было отправлено в Венецию, похорони­ли его в храме Святой Софии. Сейчас можно увидеть его гробницу в галерее над южным проходом.

Энрико Дандоло хорошо послужил своему городу. Уди­вительно, что венецианцы так и не поставили памятник са­мому великому дожу. Однако в общеевропейском масшта­бе он выглядит не лучшим образом. Нельзя сказать, что из-за него крестовые походы заслужили дурную славу, так как еще в предыдущем столетии они вошли в книгу истории христианства как черные ее главы. И все же четвер­тый поход превзошел все предыдущие предательством, ли­цемерием, жестокостью и алчностью. В XII веке Констан­тинополь был не просто самой великой и богатой столицей мира, но и самой культурной как в интеллектуальном, так и в художественном отношении. Он хранил главное евро­пейское классическое наследие, греческое и римское. Во время разграбления города западная цивилизация постра­дала даже больше, чем при нападении в V веке варваров на Рим, больше, чем при поджоге в VII веке знаменитой биб­лиотеки Александрии. Возможно, это была самая большая катастрофа в истории.

В политическом отношении урон тоже невозможно оце­нить. Хотя правление латинян на Босфоре длилось менее шестидесяти лет, греческая империя так и не вернула бы­лой мощи и утратила влияние на бывшие владения. При твердом руководстве сильная и процветающая Византия могла бы остановить турецкое нашествие. Однако эконо­мика ее теперь была подорвана, она лишилась части тер­риторий, а потому и не смогла защитить себя от оттоман­ского нашествия. Ирония судьбы: восточные христиане пятьсот лет вынуждены были страдать от мусульманского ига, а обрекли их на это люди, шедшие под знаменем Свя­того креста. Людей этих от имени Венецианской республи­ки перевез, вдохновил и повел за собой Энрико Дандоло. Из этой трагедии Венеция извлекла для себя огромную выго­ду, однако и она, и ее великолепный старый дож должны нести главную ответственность за разорение мира.

Источник: Джон Норман “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Точный возраст Энрико Дандоло неизвестен. Считается, что когда 1 января 1193 года его провозгласили дожем Венеции, ему было 75 лет, и он был абсолютно слеп. В это трудно поверить, хотя бы потому, что через десять лет после избрания мы застаём его геройствующим на стенах Константинополя. Убежденный, почти фанатичный патриот, он посвятил большую часть своей жизни республике. В 1171 году: он принимал участие в восточной экспедиции Витале Микеле, а на следующий год был одним из послов дожа в неудавшейся мирной миссии к Мануилу Комнину (император Византии).

Возможно, именно тогда он и потерял зрение? Согласно сочинению историка Андреа Дандоло (тёзки дожа), заносчивость и упрямство Энрико вывели Мануила из себя. Император арестовал его и частично ослепил. С другой стороны,  более надежный источник, приложение к “Хроникам Альтино”, сообщает, что дож Дзиани послал свою миссию в Константинополь только “после того как увидел, что три посла его предшественника вернулись целыми и невредимыми“. Эти слова – вместе с тем, что мы знаем о характере Мануила и отсутствием каких-либо других ссылок на волнения в Венеции – твердо указывают: хотя ослепление было частым наказанием в Византии, но в этом случае оно вряд ли имело место. В любом случае, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как Энрико Дандоло потерял зрение.

Ни возраст, ни слепота, похоже, ничуть не повлияли на энергию и способности Дандоло. Но уже в самом начале его правления, над Венецией начали сгущаться тучи. В Рождество 1194 года германский император Ген­рих VI в соборе Палермо принял корону Сицилии. Норманн­скому королевству Сицилии пришел конец.

Этого венецианцы боялись больше, чем чего-то другого. Особенно их беспокоило то, что они знали о самом Генрихе. Сын Фридриха Барбароссы обладал отцовской решительностью и силой воли. Свою ненависть, однако, направил он не столько против городов Северной Италии, сколько против Восточ­ной империи. Его цель была проста — уничтожить Визан­тию, подчинить себе старую Римскую империю, усилить ее, добавив большое средиземноморское владение, после чего совершить еще один крестовый поход и захватить Святую землю. Всего несколько лет назад такая мечта по­казалась бы фантастической, даже абсурдной, но Комнинов (византийская императорская фамилия) больше не было, а семья Ангелов, занявших трон Кон­стантинополя, оказалась неспособной к эффективному правлению. В 1195 году император Исаак II после десяти лет хаоса был свергнут с престола. Его брат Алексей, слабый и непредсказуемый человек, страдающей манией величия, был коронован под именем Алексея III. Никита Хониат написал о нем: “Какую бы бумагу ни поднес кто императору, он тотчас ее подписывал; будь там бесконечные вопросы, или бессмысленный набор слов, или требования про­сителя, чтобы море пахали, а по земле плавали, а горы переста­вили на середину моря, или. как в басне говорится, чтобы Афон поставили на Олимп“.

Святую землю тоже, казалось, было легко завоевать. Саладин умер, без него армии мусульман больше не являлись тем грозным противником, каким были недавно.

В планах Генриха не было места для независимой мор­ской республики, и если бы он добился успеха в своем пер­вом амбициозном плане — а он вполне мог в этом преус­петь, — то Венеция наверняка стала бы одной из его жертв. К счастью для Венеции, этого не случилось. В 1197 году в воз­расте тридцати двух лет Генрих умер в Мессине. Спустя несколь­ко месяцев за ним последовала его жена Констанция, оста­вив пятилетнего сына Фридриха на попечение папы Инно­кентия III.

Две империи остались без правителей, а норманнская Сицилия прекратила свое существование. В Германии на­чалась война за имперское наследие. Англия и Франция занялись проблема­ми наследования в связи со смертью в 1199 году Ричарда Львиное Сердце. Папа Иннокентий обнаружил, что в Евро­пе у него нет соперников. По поводу Византии он не испы­тывал сильных чувств, зато проявлял энтузиазм в отноше­нии крестовых походов. Трудность заключалась в отыска­нии подходящих лидеров. Смерть коронованных особ его не волновала. Опыт показал, что короли и принцы, возбуж­давшие национальное соперничество и беспокоившиеся о протоколах и процедурах, создавали больше шума, чем следовало. Несколько крупных аристократов замечательно подойдут для достижения цели.

Главной проблемой был способ передвижения. Ричард Львиное Сердце, прежде чем покинуть Палестину, выска­зал мнение, что самым слабым местом мусульманского Во­стока был Египет, и именно туда должны быть направлены в первую очередь следующие экспедиции. Из этого ясно сле­довало, что новая армия должна переправляться по морю, и ей потребуются корабли, а столько кораблей можно по­лучить лишь в Венецианской республике.

В 1201 году, в первую неделю Великого поста, группа из шести рыцарей во главе с Жоффруа де Виллардуэном, мар­шалом Шампани, явилась в Венецию. Свою просьбу они изложили на заседании Большого совета. Ответ они полу­чили через восемь дней. Республика обязалась предоста­вить сроком на один год суда для перевозки 4500 рыцарей и столько же коней, а также 9000 оруженосцев и 20 000 пе­ших воинов вместе с оружием и снаряжением. Также республика обязалась снабжать войска съе­стными припасами в течение 9 месяцев. Цена составит 84 000 серебряных марок (марка в данном случае это мера веса, а не монета). Кроме того, Венеция принимала обязательства сна­рядить на годичный срок за свои средства пятьдесят пол­ностью экипированных галер при условии, что она полу­чит половину всех завоеванных территорий.

Жоффруа оставил полный от­чет не только о самом походе, но и о приготовлениях к нему. На первых страницах своих хроник он дает нам глазами очевидца описание вене­цианской демократии, такой, какой она была в действии. Дож Дандоло, прежде чем принять решение, несколько раз консультировался с Советом сорока, с прегади и Большим советом. Но в деле такой важности необхо­дима была и ассамблея глав семейств — аренго. Итак, пи­шет Жоффруа:

Он собрал по меньшей мере десять тысяч человек в церкви Святого Марка, самой красивой в городе. Отслу­жили мессу и обратились к Богу, чтобы он их наставил. После мессы дож созвал послов и наказал им, чтобы они сами просили народ принять участие в походе. Жоф­фруа де Виллардуэн, маршал Шампани, выступил с ре­чью. Тогда дож и люди воздели руки и закричали, как один человек: “Мы согласны! Мы согласны!” И таким громким был крик, что, казалось, земля дрожит под но­гами.

На следующий день были заключены контракты. Было решено, что крестоносцы соберутся в Венеции в день святого Иоанна, 24 июня 1202 года. Флот будет их ждать.

Но в на­значенный для встречи день, армия, собравшая­ся в Лидо, насчитывала менее трети ожидаемого.

Для тех, кто пришел, как и планировалось, ситуация бы­ла высшей степени неловкой. Венеция исполнила свою часть сделки: флот стоял в ожидании крестоносцев. Ни один человек, по словам Жоффруа, не видел ничего пре­краснее, только вот флотилия была в три раза больше, чем требовалось для собравшихся на берегу людей. В таком маленьком составе крестоносцы не могли надеяться за­платить венецианцам деньги, которые им пообещали. Их предводитель, маркиз Бонифаций Монферратский прибыл в Венецию дольно поздно и тут же обнаружил, что экспедиции грозит провал. Венеци­анцы не только отказывались выпустить из порта хотя бы один корабль, прежде чем им заплатят деньги, они даже угрожали не отпустить провизию ожидавшей армии — уг­роза тем более серьезная, что армия была заперта в Лидо и солдатам запрещено было входить в город. Эта мера, сле­дует отметить, была не столь уж чрезвычайной, напротив, при таких обстоятельствах венецианцы проявили обыч­ную предосторожность: нельзя было допустить наруше­ния мира или распространения болезней. Атмосферу это, впрочем, вряд ли улучшило. Бонифаций опустошил собственные сундуки, многие рыцари и бароны поступили так же, и каждому человеку в армии пришлось отдать то, что он мог, но общая сумма, включая золото и серебро, все же была на 34 000 марок меньше того, что требовалось.

Пока деньги продолжали поступать, Дандоло держал крестоносцев в неизвестности. Убедившись, что выкачал все, он выступил с предложением. Город Зара, заметил он, недавно попал в руки короля Венгрии. Если франки согла­сятся помочь Венеции отвоевать его, то они подождут с долгом. Это было циничное предложение, и как только папа Иннокентий услышал его, он тут же послал гонца с распо­ряжением от него отказаться. Но у крестоносцев, как он понял позднее, выбора не оставалось.

В соборе была совершена еще одна церемония, которую Энрико Дандоло, несмотря на свои годы, провел великолеп­но. Он обратился,к подданным. Жоффруа де Виллардуэн, присутствовавший при этом, приводит его речь:

“Синьоры! Отныне вы соединились с самыми достой­ными людьми на свете и ради самого высокого дела, ко­торое кем-либо и когда-нибудь предпринималось. Я уже стар и немощен и нуждаюсь в покое, к тому же тело мое изувечено, но тем не менее я вижу, что среди вас нет никого, кто мог бы руководить вами, как я, ваш правитель. Если вы дозволите, чтобы я взял крест, дабы оберегать и вести вас, и чтобы на моем месте остался мой сын и за­щищал бы страну, тогда я отправлюсь жить или умереть с вами и крестоносцами”.

И когда они услышали его, то закричали все как один человек: “Богом просим вас поступить именно так и от­правиться с нами!”

Затем он сошел с кафедры и направился к алтарю, встал на колени, рыдая, и ему нашили крест на большую шапку, ибо он хотел, чтобы все видели этот крест.

Итак, 8 ноября 1202 года крестоносцы отплыли из Ве­неции в Четвертый крестовый поход. 480 кораблей, возглавляемые галерой самого дожа, “окрашенной в алый цвет, с шелковым тентом того же цвета, под стук кимвал, под пе­ние четырех серебряных труб” отправились не в Египет и не в Палестину. Неделю спустя они взяли Зару и разграби­ли город. Между венецианцами и франками почти немед­ленно развязалась драка за добычу, что вряд ли предвеща­ло благополучный исход экспедиции, тем не менее мир был восстановлен, и две группы зазимовали в разных частях го­рода. Тем временем новость об этом событии дошла до папы. Иннокентий разгневался и захотел запретить всю экспеди­цию. Хотя позже он передумал и распространил свой за­прет только на венецианцев, начало похода нельзя было на­звать удачным.

Худшее, однако, было еще впереди. В начале следующе­го года прибыл гонец с письмом к Бонифацию от герман­ского короля, Филиппа Швабского (1178-1208). Филипп был не только сыном Барбароссы, братом императора Ген­риха VI, чья смерть пять лет назад оставила пустым трон императора Запада. Он был также и зятем низложенного императора Византии Исаака Ангела, так что, когда его юный сын, еще один Алексей, в 1201 году бежал из тюрь­мы, в которую он и его отец были заключены, двор Филип­па стал для него естественным убежищем. Там он встретил Бонифация незадолго до отъезда последнего в Венецию. Возможно, что именно тогда эти трое разработали план, который Филипп теперь официально изложил в письме. Если крестоносцы проводят юного Алексея в Константино­поль и посадят его на трон вместо узурпатора-дяди, Алек­сей, в свою очередь, профинансирует завоевание Египта, даст дополнительно своих 10 000 солдат, а потом будет в Святой земле содержать за свой счет 500 рыцарей. Он так­же передаст церковь в Константинополе под покровитель­ство Рима.

Бонифацию этот план понравился. Кроме явных долго­срочных выгод для самого похода и возможности выпла­тить долг Венеции, он увидел в этом собственную выгоду. А почему бы и нет? За прошедшие сто лет многие крестоносцы не считали за грех, следуя за Крестом, обогатиться. Когда Бонифаций рассказал об этой идее Дандоло, старый дож воспринял ее с энтузиазмом. Отлучение от церкви его не пугало: папские запреты Венеция нарушала не в первый и не в последний раз. Военный и дипломатический опыт мало поспособство­вали его любви к Византии. Кроме того, нынешний импе­ратор, вступив на трон, создал невероятные трудности при продлении торговых льгот, дарованных его предшествен­ником. Соперничество с Генуей и Пизой становилось все яростнее. Если Венеция хочет сохранить влияние на вос­точных рынках, она должна вести активные действия. Та­ким действием станет изменение пункта назначения египетской экспедиции.

Армия крестоносцев приняла изменение планов охотнее, чем можно было ожидать. И хотя некоторые все же отказа­лись и направились в Палестину, большинство было радо осуществить план, обещавший богатство. Тем более что со времен великой схизмы, и даже еще раньше, Византия на Западе не пользо­валась популярностью. Обычный франк о Византии практически ничего не знал, однако все слышали истории о ее несметном богатстве. И для любой средневековой армии, будь на ее штандартах Святой крест или что-то другое, сказочно богатый город означал только одно — добычу.

Молодой Алексей лично явился в Зару к концу апреля, и спустя несколько дней флот пустился в плавание, сделав остановки в Дураццо и Корфу. В обоих городах Алексея на­звали законным императором Востока. 24 июня 1203 года через год после встречи в Венеции, он бросил якорь у Кон­стантинополя. Узурпатор Алексей III получил много преду­преждений о приходе флота, тем не менее, не подготовил свою столицу к обороне. Доки уже 16 лет стояли без дела. По свидетельству Никиты Хониата — как бывший секретарь императора, он хорошо знал, что происходит, — тот позволил своему адмиралу (яв­лявшемуся его шурином) продать все якоря, паруса и осна­стку нескольких оставшихся судов. Теперь они преврати­лись в бесполезные скорлупки, гниющие во внутренней га­вани. Подданные императора, собравшиеся на стенах, с тупым изумлением смотрели на огромный военный флот, входивший в устье Босфора.

Продолжение следует…

Источник: Джон Норман “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Геннадий Григорьевич Голобоков родился в 1935 году в селе Малая Быковка Балаковского района Саратовской области. С детства увлекался астрономией, очень любил рисовать, играл на скрипке, гармошке. Обычное детство. Но судьба уготовила ему страшное испытание: нырнув с крутого берега балаковской реки Линевки, он ударился головой о песок. Друзья вытащили его уже без сознания. Сложнейшая операция была сделана в Саратовском НИИ нейрохирургии и ортопедии. Страшный диагноз – полная неподвижность. Поначалу это вызывало беспредельное отчаяние, до яростного нежелания жить. Хотя жизнь в прямом смысле слова врачи гарантировали. А юноше всего 16 лет.

Говорят, он не лишен способностей. Значит надо учиться. Упорно. Долго. Методично. Мускулы скорее крепнут у того, кто плывет против течения. Он яростно тренировал и мускулы души. А поводов для отчаяния у него было больше, чем надо. При поступлении в Московский заочный университет искусств из приемной комиссии ему ответили: необходимо личное присутствие на вступительных экзаменах, для всех без исключения. Тогда Геннадий Голобоков посылает письмо и несколько своих рисунков вице-президенту Академии художеств СССР В. А. Серову, который ходатайствует о приеме в университет. Мучительным для него было постижение ремесла: грамм везения на Эльбрус труда. А работать приходилось так. Лежа на спине. Пальцы постоянно в полусогнутом состоянии. Он не мог пользоваться обыкновенным ластиком, а лишь карандашом с маленькой резинкой на конце. Карандаши покупали ему только мягкие, т. к. нажимать он не мог. Кисть Геннадий сначала брал ртом. Потом переплетал ее пальцами. Подрамник стоял на груди. Одной рукой приходилось держать его. Руки уставали быстро. Иногда после единственного мазка художник просил отставить картину. Геннадий едва дотягивался до середины холста. Чтобы он мог нарисовать верхнюю часть, ему ставили полотно “вверх ногами”. Геннадий научился видеть написанное в любой позиции. И еще находил этому шутливое объяснение: “Космонавт в невесомости умеет работать хоть вниз головой”. И космонавтов он любил писать не потому, что это модно. Он им был близок, как космонавт духа: “Я из тех, кто и в серой серости может к звездам найти разбег”. 27 лет, прикованный к постели, Геннадий не знал ни дня отдыха.

Работы раннего (реалистического) периода в творчестве художника Голобокова – это своего рода художественная летопись родных мест и отражение “шагов истории самой”. Вехи большой истории – в картинах “Война кончилась”, “Первый трактор” и др. 50 – е годы изменили жизнь балаковцев и облик самого города. Это начало больших строек. Молодежный Балаково – город 5 Всесоюзных комсомольских строек; 3 крупнейших в Европе химических заводов; город, где построены комсомольцами Саратовская ГЭС и Балаковская атомная станция. Он пишет о трудовых буднях балаковцев (”Элегия”, “Строители пришли”, “Рождение моря”, “На новую квартиру”) и др. Но лишь в научно – фантастической тематике полностью раскрылись творческие возможности художника. Ограниченность в передвижении Голобоков – художник компенсировал динамизмом своих работ. Строгая графичность изображения, яркий локальный цвет, в который художник вкладывал символический смысл (зеленый цвет – символ жизни, голубой цвет неба и воды – нежность, красный – борьба) делают живопись Голобокова декоративной. Однако, за внешней декоративностью не теряется главное – человеческие устремления, выразительность композиции. В его работах нет фантастических пейзажей, инопланетян или сверхъестественных машин будущего. Голобоков первым среди художников – фантастов пытается представить и раскрыть психологический облик человека будущего. Герои Голобокова – красивые, мужественные люди с ясной целью. Они черпают силы у Земли (”Улетающая на столетия”, “И снова к звездам”, “Четвертое измерение”, “Шквал неизвестности”) Картина “По ту сторону двери” написала кистью мужественного художника и рассказывает о любви человека к жизни. Одинокий космонавт, попавший на безжизненную планету, собирает в себе все силы, чтобы выжить, победить и вновь вернуться на Землю, к тому, теперь для него миражу, что “по ту сторону двери”. В этой работе не реализованное при жизни и подсознательно воплощенное преодоление ограничения в пространстве личности художника Голобокова.

Испытание в начале пути – еще одна постоянно волнующая художника тема – “Один”, “Чужое сердце”, “Река времени”, – в этих работах человек, столкнувшийся с несчастьем. Но даже “На краю бесконечности” – в работах инвалида Голобокова – торжествует жизнь! С 1958 года Геннадий начинает активно участвовать во Всесоюзных выставках самодеятельных художников, становиться Лауреатом Всесоюзного фестиваля самодеятельного творчества. Никто из жюри не знал о его болезни. “О себе писать не буду, т. к. художественная ценность моих картин и стихов от этого не возрастет”. Он очень сердился, когда представляя его добавляли подробности его жизни, и особенно “прикован к постели”. Картины Геннадия Голобокова экспонировались на выставках научно – фантастической живописи во многих городах нашей страны и за рубежом. Они привлекли внимание и космонавтов, с некоторыми из которых он был дружен – Л. Леонов, П. Беляев и др., у посетителей выставок в Праге, Будапеште, Братиславе, Улан – Баторе, на Мадагаскаре и Лаосе. Две работы находятся в центре авиации и космонавтики в Хьюстоне в Америке. И хотя не всегда все удавалось в смысле технических приемов живописи, но в его произведениях заложена глубокая мысль, зовущая зрителя на откровенный разговор о будущем.

Он умер внезапно с карандашом в руках 17 мая 1978 года. Но мы обязаны сохранить в памяти и главное произведение этого человека – сделанную им жизнь.

Картины Геннадия Голобокова

[View with PicLens]

12►

Ссылки

• Балаковская художественная галерея – Геннадий Голобоков
• Виртуальная картинная галлерея magnus_z (огромное спасибо за сканы картин)
• Дневник Романтика-Космиста
• Пожизненное мужество таланта (История Фэндома)
• ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ – К ЗВЕЗДАМ! ЗНАКОМЬТЕСЬ: ПОЭТ И ХУДОЖНИК ГЕННАДИЙ ГОЛОБОКОВ (История Фэндома)

• Украинский кондотьер Иван Сирко. Часть первая.
• Украинский кондотьер Иван Сирко. Часть вторая.

Славный боевой путь (продолжение)

В конце лета 1677 года Османская империя осаждает стратегически важный город Чигирин. Огромное войско в 100 тыс. человек под командованием Ибрагим-Паши подступает к городу. В обозе у турков “гетман” Юрий Хмельниций, которого Порта собирается посадить на Украине как своего вассала с титулом гетмана Войска Запорожского и князя Сарматии (Украины). Но объединённая армия воеводы Ромодановского и гетмана Самойловича отстаивает город.

Следующим летом 1678 года турки выступают с вдвое большим войском. На этот раз город удержать не удаётся, но потери турков так велики, что продолжать поход они уже не могут. Сирко вместе с запорожцами ведёт “партизанскую войну”: казаки громят обозы, уничтожают турецкие отряды, направленные для добычи припасов, постоянно беспокоят неприятеля лихими наскоками.

В 1678 году низовое войско запорожское под предводительством Ивана Сирко пошло “на Буг к турскому мосту и заставе“. Казаки сожгли турецкие мосты, уничтожили стражу, захватили много подвод с запасами, направляющихся в Чигирин. Казаки действуют под предводительством Сирко над Лиманом. Они пропустили турецкие корабли с продовольствием в Днепр и с тыла ударили по туркам. уничтожив врага в коротком бою. В письме к Самойловичу Сирко писал: “…липня 12 числа проти Краснякова на гирлі Карабельном, ударив на ті всі судна, оволоділи єсми ними одне тільки судно вітрилами й многими гребці ушло“. Было взято 500 пленных, а также захвачено 7 пушек, 20 знамен и всё продовольствие. Для турецкого войска, которое и до того страдало от недостатка продовольствия и фуража, это было тяжелой потерей.

1679 год Сирко начал с похода на днепровские вражеские крепости Кази-Кермен и Тавань. Его успешные действия вынудили турков пойти на Сечь. Но узнав о походе Кара-Мухаммед-паши, Сирко с войском вышли из Сечи и спрятались на островах. Искать там казаков было безнадежно, поэтому турки повернули назад.

Узнав о наступлении турецких войск, царь Федор отправил на Сечь войско под командованием Корецкого. Возможно, именно этот эпизод был описан в “Лейпцигской почтовой и обычной газете” за 1680 год, где речь шла о том, что на помощь Сирко было послано 10 тысяч “московитського люду” (российского войска), которое стояло в Конотопе, и два левобережных полка – полтавский и миргородский, а также 500 калмыков (Leipz. Post-und Ordinar Zeitungen – 1680).

В это время авторитет Сирко был очень сильным не только в Сечи, но и на Левобережной Украине. Ему удалось добиться материальной поддержки и поставок продовольствия от Москвы.

Недовольство народа политикой Самойловича росло, казаки требовали, чтобы он сложил булаву, но тот отвечал, что получил булаву не от них, а по царской милости. В сообщении из Белой Церкви от 19 марта 1680 года говорится, что Сирко отправил своих послов к московскому царю чтобы передать ему: в случае, если нынешний гетман Самойлович не будет смещен, то он (Сирко) перейдет под протекцию и охрану султана. Бывший запорожский писарь Быховец тайно свидетельствовал в Москве уже после смерти кошевого атамана: “Мы с судьей Яковом Константиновым хорошо послужили Богу и великому государю, к злому поступку Сирко не допустили, не дали ему с Крымом договориться, чтобы быть под властью турецкого султана. С того времени Сирко разочаровался, что не смог осуществить свои замыслы, заболел у него левый бок, от чего чрезвычайно похудел“. Но можно предположить, что в этом случае мы имеем дело с обычным доносом. На протяжении всей своей жизни Сирко был непримиримым борцом и с турками и с Крымом, вряд ли бы он изменил своим убеждениям на закате лет. Важно и то, что Москва не предприняла никаких действий против Сирко, несмотря на приписываемое ему желание перейти на сторону исконного врага, что странно вдвойне, учитывая влияние кошевого атамана на Украине. Так что, скорее всего, никаких договоров с турками в реальности не было.

Последнее военное предприятие Сирко – поход 1680 года. Накануне кошевой атаман отправил обращение к донскому казачеству, приглашая побратимов в совместный поход на Крымское ханство. Это был последний документ Сирко.

Но затем мужественный воин тяжело заболел и уехал с Сечи на пасеку в село Грушовка. 11 (1) августа 1680 года атаман внезапно умер на своей пасеке в Грушовке, в 10 верстах от Сечи.

В “Літопису” Самийла Величко читаем: “…того ж літа, 1 серпня, преставився від цього життя в своїй пасіці Грушовці, похворівши певний час, славний кошовий отаман Іван Сірко… поховано його знаменито… з превеликою гарматною й мушкетною стрільбою і з великим жалем всього Низового війська. Бо це був справний і щасливий вождь, який з молодих літ аж до своєї старості …не тільки значно воював за Крим і попалив в ньому деякі міста, але також погромлював у диких полях… численні татарські чамбули і відбивав полонений християнський ясир“. Величко писал эти слова всего лишь через через 20 лет после смерти Сирко.

Могила атамана

Вначале на могиле поставили крест. На кресте, стоявшем на могиле Сирко, была надпись: “Хто буде сім років перед Великоднем виносити по три заполи на мою могилу, то буде мати таку силу, як я, і знатиме стільки, скільки я“. Здесь проявляется феномен “характерництва“, т.е. веры в магические способности Сирко. Характерники могли видеть будущее, события, происходящие за сотни километров в других краях, влияли на сознание людей, лечили смертельные раны, находили сокровища, выходили сухими из воды (”на Дніпрі войлок прокладуть і йдуть“). Современник так писал о кошевом: “Іван Сірко — превеликий характерник. Недарма його турки називали шайтаном“. В 1709 году во время Северной войны российские войска штурмом взяли Чертомлыцкую Сечь. В это время был уничтожен крест на могиле Ивана Сирко. Только через 25 лет, когда казаки вернулись на эту территорию, было восстановлено кладбище. Вместо креста на могиле установили каменную плиту с надписью: “Року Божого 1680 месяца августа 1 дня проставився Раб Божій Иоан Сірко Дмитрович атаман кошовий Войска Запорозкого его императорского величества Феодора Алексеевича и память праведного со похвалы“.

Дмитрий Яворницкий посетил в конце XIX века казацкие места, в частности село Капуловку (сейчас Никопольский район Днепропетровской области), расположенное на месте Чертомлыцкой Сечи. Ученый писал, что могила Ивана Сирко с памятником оказалась посреди огорода крестьянина Николая Алексеевича Мазая, который заботился о ней.

В первые десятилетия СССР местные власти безразлично относились к могиле атамана. Еще до Великой отечественной войны археологи пытались добиться облагораживания и упорядочения этого памятного места, но безрезультатно. В 1939 году тогдашний глава Никопольского райисполкома считал, что Сирко — “петлюровец”. Значит и к могиле “врага” советской власти, как он заявлял, нужно относиться негативно.

В 1951 году экспедиция, возглавляемая Б. Б. Копыловым, провела раскопки Чертомлыцкой Сечи и исследовала другие остатки Сечей, которые должны были быть затопленными водами будущего Каховского моря. Тогда еще уцелела небольшая территория Чертомлыцкой Сечи, включающая остатки кладбища с могилой Сирко. Ограда была повалена, возле могилы паслись козы. Обращение экспедиции к райкому партии о необходимости бережного отношения к могиле не вызвало никакой реакции.

В середине 1960-ых годов снова возникла опасность разрушения могилы из-за того, что Каховское море подмывало берег. Общественность и научные работники хотели сохранить захоронение. Днепропетровская областная газета “Зоря” 17 мая 1967 года напечатала статью “Збережемо для прийдешніх поколінь“, в которой говорилось: “Про далеку минувшину нагадує нам і могила славнозвісного кошового отамана Війська Запорозького Івана Сірка, що в селі Капулівці, біля самого Каховського моря. На потрісканому від сонця обеліску чавунна плита з написом: “Пам’ятник історії. Охороняється державою. Пошкодження карається законом”. Та ось лихо: могила Сірка занедбана. Територія її не впорядкована, засмічена, навколо бур’яни. Прикро про це говорити, але ж і мовчати не можна… Хвилі Каховського моря б’ють об кручу, підмивають берег. Вода все ближче підкрадається до могили. Кілька метрів лишилося до історичного пам’ятника. А потім що? Святиню треба негайно рятувати, доки не пізно!”

Два года шла переписка, велись переговоры между республиканскими властями, областными и городскими организациями. Решено было срочно перенести прах атамана в другое место, на остров Хортица, где создавался историко-мемориальный музей-заповедник в соответствии с постановлением Совета Министров УССР от 18 сентября 1965 года №911 “Про увічнення пам’ятних місць, зв’язаних з історією Запорозького козацтва“. Совет Министров республики планировал создать пантеон кошевых атаманов, перенести на Хортицу прах Ивана Сирко, Петра Калнишевского (похоронен в Соловецком монастыре), Иосипа Гладкого, Петра Дорошенко (похоронен в Ярополче под Москвой). Прах Сирко должны были транспортировать в монолите вместе с частью грунта, в центре которого оставался гроб и сохранялся необходимый температурный режим. Когда заместитель главы Запорожского облисполкома Николай Петрович Киценко – инициатор и руководитель создания Хортицкого заповедника – уже готовился отправить бригаду специалистов и машину в Капуловку, пришло известие о “перезахоронении”. Руководители Никопольского района, опираясь на поддержку областного начальства, самовольно перезахоронили останки Ивана Сирко в кургане поблизости Капуловки, который в народе называли Бабьей могилой. Во время работ были нарушены все правила раскопки и требования к перенесению захоронений. Был уничтожен старый гроб, а кости сложили в новый. Кроме того, Сирко положен в землю без головы. Представители власти Днепропетровска официально сообщили, что череп Ивана Сирко передан 27 ноября 1967 года в Институт этнографии имени Миклухо-Маклая Академии наук СССР, где в лаборатории пластической антропологической реконструкции работал профессор М. М. Герасимов. Но ученый умер. Подвал, в котором размещалась лаборатория, был затоплен. Пострадали и фонды. Его работу продолжила Г. Лебединская, которой удалось по черепу реконструировать внешность Сирко. Сам череп пролежал в фондах Института этнографии более 20 лет.

5 марта 1968 года в “Литературной Украине” в статье “Похоронить со всеми почестями” выражалось убеждение историков и широкой общественности в необходимости перезахоронить прах Ивана Сирко. Оформили Бабину могилу с останками Ивана Сирко не лучшим образом. Вверху поставили бюст, отлитый еще в 1957 году с постаментом, а на средине бетонных ступенек — памятник Сирко, установленный еще запорожцами. На постаменте оставили доску с надписью: “Запорозька Січ“, хотя Бабина могила не входила в состав Сечи. У ее подножия соорудили гранитную стену и прикрепили еще одну доску с надписью: “Тут похоронен кошевой атаман войска Запорожского Иван Сирко“.

В 1980 году вместо старого бюста Ивана Сирко на могиле поставили новую скульптуру, выполненную на основе реконструкции Галины Лебединской.

В 1987 году писатель Юрий Мушкетик вспомнил о голове атамана. Он обратился в Товарищество охраны памяток истории и культуры Украины с просьбой не дать пропасть на чужбине. На призыв писателя откликнулся журнал “Пам’ятки України”. В 1988 году киевский антрополог С. Сегеда по поручению издания “Пам’ятки України” забрал череп из Москвы и привез его в Киев, где он хранился в сейфе редакции этого журнала до “решения его судьбы авторитетной комиссией“. Такая комиссия так и не была создана, а череп оказался в сейфах Никопольской районной и городской власти.

Летом 1990 года, во время помпезного празднования 500-летия украинского казацтва, на митинге у могилы Сирко звучали идеи немедленно подхоронить череп, но было решено перехоронить останки по христианскому обычаю вместе с черепом в отдельную могилу.

Реальное захоронение произошло только через 10 лет, в 2000-м году. За это время неизвестыне вандалы успели сильно повредить мемориал, за которым никто особо не следил. 26 июня 2000 года было подписано распоряжение главы Днепропетровской облгосадминистрации “О проведении мероприятий по реконструкции мемориального комплекса и проведении ритуала дозахоронения на могиле кошевого атамана И. Д. Сирко“. 14 августа изъятые фрагменты скелета вернулись на Никопольщину, 17 августа были разложены в анатомическом порядке археологом В. А. Ромашко из Днепропетровского госуниверситета, а 21 августа состоялась церемония полного захоронения праха кошевого. Могилу благоустроили, правда, в незатейливом духе нынешнего времени: используя популярную ныне (для городских тротуаров и площадей) керамическую плитку. После дозахоронения о могиле Сирко прочно забыли.

Потомки Сирко

Сыновей Ивана Сирко звали Петр и Роман. Петр был женат на дочке молдавского правителя Хинкула и погиб в бою против турков. Роман, по данным швейцарской газеты “Ordinari Wochen-Zeitung” от 30 июня 1680 года, был женат на дочке гетмана Левобережной Украины Ивана Брюховецкого. В конце жизни Иван Сирко послал Романа с сотней казаков на службу к королю Польши Яна ІІІ Собеского. После смерти Ивана его сын Роман остался под опекой Яна Собеского. В инструкции короля, данной его послу на Сечь 24 июля 1682 года, посол должен был убеждать казаков, что “шкатулка” королевского сердца всегда открыта для них и как доказательство должен напомнить, что король “Сіркового сина пригорнув до себе завдяки пам’яті й заслугам його батька“.

О судьбе двух дочерей кошевого атамана историкам ничего не известно.

Легенды о Сирко

По данным Яворницкого, Иван Сирко осуществил 55 удачных походов. И скорее всего, это число даже занижено.

Легенды гласят, что он не потерпел ни одного поражения. На самом деле поражения у атамана конечно же были, но они теряются на фоне огромного количества его побед. Не зря турки и татары называли Сирко Урус-Шайтаном (Русским дьяволом) и Семиголовым драконом.

Авторитет Ивана Сирко в Сечи был огромен. Поэтому неудивительно, что запорожские казаки 12 раз (по некоторым источникам – 8 ) избирали его кошевым атаманом — с 1659 года по август 1680-го, т.е. до самой смерти.

Легенды говорят, что запорожцы пять лет не хоронили Ивана Сирко и возили его с собой в походы. Это обеспечивало им победы. Также есть легенды о том, что у мертвого Сирко отрезали правую руку и в критические моменты казаки выставляли ее перед собой. Существует даже легенда о том, что во времена войны с Наполеоном руку Сирко три раза обнесли вокруг Москвы, после чего резко изменилась погода, подули северные ветры, закружила вьюга, ударили крепкие морозы. И французы, в итоге, отступили. Да, это всего лишь предание, но оно очень чётко передаёт народную веру в силу великого защитника Украины.

Народная память хранит множество легенд про атамана-”характерника”: “Кошевой Сирко”, “Долгорукий и Сирко”, “Превеликий характерник”, “Как Сирко победил татар”, “Его боялись враги”, “Сила Сирковой руки”, “Заповедь Сирка”, “Сирентий Правопоручник”, “Великий воин”. В народных думах, песнях, балладах и пересказах Иван Сирко предстает бесстрашным воином, ревностным защитником православной веры и украинского народа, вольностей Войска Запорожского.

Да, в памяти народа Иван Сирко – великий герой. Тогда как “державно мыслящий” Иван Мазепа, чьи слова находим в “Літопису” Самийла Величко, придерживался другого мнения: “…Ті названі і неназвані особи (Сірко, Сулимка, Суховій, Ханенко), котрі бігали за владою… за їхній вчинок немало потерпіла й вітчизна Україна, край тогобічний, бо коли люд за такими побудками хилився туди чи сюди і не хотів заспокоїтися при своєму порядку, бо всілякі війська, котрі приходили чи на поміч, чи для їхнього заспокоєння не лише нищили той край, але й до решти розорили“.

Но чего стоит мнение одного человека, пусть даже и героизированного нынешними украинскими властями, в сравнении с голосом и памятью целого народа?

Историк Юрий Мицик пишет, что кошевой атаман был глубоко религиозным человеком, бессребреником, даже аскетом, редко употреблял крепкие напитки, часто вносил пожертвования на храмы и монастыри. Но он был жестоким воином. Спасая жизни казаков, отступающих на Сечь под лавиной ордынских стрел, он мог вокруг лагеря выставить живой заслон из пленных.

В летописи Величко есть запись о том, что Сирко уничтожил “обусурманеных” украинцев, которые не захотели идти на родину из Крыма. В то же время в войске Сирко были и поляки, и немцы, и молдаване, и французы. Сирко гуманно обращался с пленными, отпускал без выкупа немусульман. Если казак обижал пленную татарку или турчанку, Сирко мог присудить виноватого к смерти.

Автор “Історії Русів” пишет: “татари вважали Сірка за великого чарівника і звичайно титулували його Руським шайтаном, але в суперечних між собою справах щоразу віддавалися на його суд, мовляв: “Як Сірко скаже, так тому й бути. При великих своїх користях і здобичах не був він анітрохи зажерливий і корисливий, але все те йшло на інших і навіть на його ворогів“.

Дмитрий Яворницкий представляет Сирко немного по-другому: “І за характером, і за всіма своїми діями Сірко представляв собою тип справжнього запорожця. Він був хоробрий, відважний, завзятий, не завжди стійкий, не завжди вірний своїм союзникам; він любив іноді погуляти і добре підвипити і в хмелю показати свій козацький запал; він був схильний хвилинно захопитися новою думкою, новою справою, щоб потім відмовитися від власного наміру й прийти до цілком протилежного рішення… „Нужда закон змінює”, – часто говорив Сірко, і, очевидно, діяв відповідно до свого улюбленого прислів’я”.

Но Яворницкий взял фразу из ” Історії Русів” так, что смысл первоначального текста изменился. В оригинале было так: “Одного разу писав до нього Гетман Самойлович, дорікаючи, що на Запорозьких степах кочують вільно деякі аули Татарські. Він на теє йому відписуючи, що робить так з ласки Війська, з причин недороду в Татар трави і що при такій нагоді і вони інколи од них рівномірною ласкою користуються, закінчив нарешті, тим: “Якби й дідько, пане Гетьмане, допомагав людям у крайній Їх нужді, то гребувати тим не випадає, бо кажуть люди: нужда і закон зміняє. А як ми, живучи з татарами по-сусідськи, допомагаємо одне одному, то се розумному, анітрохи не дивно, а то нам тільки дивно, що ти. Пане Гетьмане, багато коло нас хархируєш, немов твій покійний батенько на хавтурах з парафіянами у Зінькові, чого ми й Вам упрійме бажаємо“.

Доблесть Сирко отмечали даже его враги. Так, польский поэт и хронист Веспасиян Коховский (1633-1700 гг.), написал стихотворение “Вудила” и дал кошевому атаману позитивную характеристику. Анонимный автор “Стихотворной хроники” посвятил Сирко целую поэму-панегирик, в которой его образ подобен образу князя Святослава в “Повести временных лет” Нестора или образу Ганнибала в произведениях Тита Ливия.

Written by gavrilaf

Славный боевой путь (продолжение)

Иван Сирко на картире Репине

Летом 1664 года на Правобережье вспыхнуло новое восстание, которое возглавил Сулимка. Оно было направлено против Польши и ее союзника Павла Тетери. Предводитель восстания послал своего казака Федора из Балабановки к Сирко, прося о помощи и называя кошевого атамана “братом”, но тот как будто отказал. Здесь следует отметить, что Сулимка обратился к Сирко слишком поздно, к тому же не договорившись предварительно, когда начинать восстание. Из-за этого кошевой атаман не смог вовремя подойти ко Торговице и ограничил свои действия районом Городища и Умани. А свидетельства гетмана Петра Дорошенко указывают на то, что Сирко принимал активное участие в антипольском восстании 1664 года и вместе с Сулимкой они “страшную войну начали в Украине“. Пишет об участии Сирко в этом восстании и мемуарист Юхим Ерлич.

Восстания на Правобережье стали одной из основных причин провала похода Яна Казимира на Сиверщину. Сирко воевал тогда по всей Черкасской области (Городище, Канев, Корсунь, Медведевка, Смела, Чигирин и т.д.), оборонял Бужин, громил войска одного из наилучших за всю историю Польши полководцев – Стефана Чарнецкого, который прославился чрезвычайной жестокостью при подавлении национально-освободительной борьбы украинского народа. В Брацлаве и Чигирине Сирко даже захватил сокровища гетмана Тетери, чем резко уменьшил популярность гетмана среди иностранных наёмников.

Летом 1664 года кошевой атаман потерпел поражение в битве против польских войск под Городищем, причем пошли слухи о его гибели. Скорее всего, именно тогда он получил ранения, следы которых можно было увидеть на его костях и через 300 лет. Возможно, именно это послужило причиной его отъезда с Сечи. В начале ноября 1664 года Сирко побывал в Харькове и Белгороде. В 1664-1665 и 1667 годах Сирко был полковником Харьковского полка. По другим данным, он был полковником харьковского полка в 1667-1668 годах.

Одним из условий Андрусевского перемирия 1667 года между Россией и Польшей было установление двоевластия над Запорожской Сечью. Иван Сирко не принимает и это решение и выступает против Москвы и против Речи Посполитой. Он продолжает активные военные действия против татар, совершает походы на владения крымского хана. Один из масштабнейших походов состоялся осенью 1667 года, когда Иван Сирко и кошевой атаман Иван Рог повели несколько тысяч казаков на крымское ханство. Казаки прошли по всему полуострову за неделю. Пленные татары рассказывали, что Сирко повел казаков от Кафы к Ширинбаевским улусам, т.е. к владениям самых влиятельных мурз-феодалов. Когда подошли свежие силы хана, началась великая битва, которая продолжалась три дня и две ночи. Казаки несли большие потери, но еще большие потери были у ханских орд. Летописец Самовидец записал последствия этого похода так: “Козаки орду зламали, і мусив хан уступати”. Запорожцы тогда освободили почти две тысячи пленных. Полторы тысячи невольников пошли на Запорожье. Узнав о разгроме ханских владений, татарские войска находящиеся в то время на территории Украины, повернули назад в Крым.

После походов 1667 года Иван Сирко осел на Слобожанщине, которая не контролировалась Брюховецким. Зиму 1667 – 1668 годов он провел в слободе Артемовке (рядом с Мерефой), где жила его жена София с сыновьями Петром и Романом и двумя дочками.

В начале 1668 года на Левобережной Украине началось антимосковское восстание, которое поддержал Брюховецкий, надеясь сохранить гетманскую булаву. И хотя Сирко не испытывает симпатии к Брюховецкому, он поднимает восстание на Слобожанщине и идет с небольшим отрядом к Днепру. Сирко поддержали города Цареборисов, Маячки, Змеев, Валки и Мерефа. Он объединяется с повстанцами и затем возглавляет их. Во время этих действий Сирко заручился поддержкой казаков с Дона и подружился со Степаном Разиным. В марте 1668 года Сирко, которого избрали харьковским полковником, привел свой трехтысячный отряд к Харькову, где сразу же вспыхнуло восстание. Но царский гарнизон был хорошо вооружен, и повстанцам пришлось отступить. Под Ахтыркой произошло сражение, результаты которого историки описывают по-разному. В одних источниках говорится, что повстанцы потерпели серьезное поражение. Другие источники утверждают, что Сирко разгромил российские войска под Ахтыркой и Полтавой. После этих событий Иван Сирко возвращается на Запорожье.

В 1666 году правобережным гетманом становится Петр Дорошенко, который пытается бороться за объединение украинских земель. Сирко поддерживает его и по приказу Дорошенко идет походом на Крым, разбивает татарского мурзу Батыршу и нового претендента на булаву Суховея (Суховеенко). Имеются данные о четырех походах в Крым на протяжении 1668 года. Во время третьего похода было уничтожено три тысячи ордынцев, а полтысячи захвачено в плен. Четвертый поход знаменит тем, что запорожцы вместе с калмыками напали на ханскую столицу Бахчисарай.

В 1669 году Дорошенко заключил союз с султаном Мухаммедом IV, который не одобрила часть Украины. Не принял этот союз и Сирко. В этом же году Иван Сирко возвращается на Сечь и с того момента борьба против Османской империи, Крымского ханства и ногайских орд полностью поглощает его. Он не только проводит военные действия, но и показывает себя как политика. Воспользовавшись формальным протекторатом российского и польского монархов над Сечью, Сирко добивается финансовой помощи для Запорожья от двух государств. 28 июля 1670 года Сирко пишет письмо царскому военачальнику Г. Ромодановскому, в котором сообщает об успешном походе на крепость Очаков.

Сирко от имени “низовцев” посылает в Варшаву послов. Так в письме Михаила Вишневецкого к Сирко от 12 июня 1671 года содержится благодарность за то, что было послано посольство Олексы Полезанка, и выражается надежда на то, что Сирко будет под протекторатом Речи Посполитой. Позднее Ханенко и другие казацкие полковники приняли присягу на верность Речи Посполитой, о чем и был послан в Варшаву соответствующий документ от 6 сентября 1671 года. На первом месте среди запорожских полковников стоит подпись Сирко.

В том же 1671 году в Брацлаве Сирко виделся с будущим королем Речи Посполитой Яном Собеским, который хорошо знал атамана и так писал о нем:  “Сірко чоловік дуже тихий, поступливий, лицарський і, здається, дуже зичливий, має велике довір’я в козацькому війську”.

В письме от 1 октября 1671 года один шляхтич писал: “Теперь так тянутся к Сирко, как было при Хмельницком, когда все к нему тянулись”.

В то время кошевой атаман громил ногайские орды под Белгородом. В своем письме от 23 декабря 1671 года король Михайло Вишневецкий благодарил Сирко за это и выражал надежду на то, что он и дальше будет воевать против “бусурманов”: “чтоб Украина, золотой край, цвела в полном мире”.

В начале 1672 года Сирко вместе с бывшим молдавским князем Хинкулом ударил по Молдавии, которая тогда была подконтрольна турецкому султану, и овладел ее столицей – городом Яссы. Тогда же Хинкул передал ему молдавский престол: “Хінкул Сірка, як свата свого, бо дочку свою віддав за сина Сірка, посадив на молдавському господарстві, як чути”. Этими действиями Сирко напоминал Богдана Хмельницкого, который после успешного похода на Молдавию добился брака своего сына Тимоша с дочкой молдавского князя, чтобы позже он стал правителем Молдавии. Но в связи с важными причинами Сирко вынужден был оставить молдавский престол и спешить на Левобережную Украину.

В 1672 году левобережного гетмана Демьяна Многогрешного обвинили в предательстве царя и выслали в Сибирь. Встал вопрос о новом гетмане Левобережной Украины. На этот раз Сирко решил добиваться булавы, надеясь на широкую поддержку жителей левобережных полков. За его спиной стояло Запорожье. Ивана Сирко хорошо помнили на Слобожанщине, где тогда жила его семья. Хорошая слава шла о нем и на Правобережье. Но Сирко, без сомнения, был очень неудачной кандидатурой с точки зрения Москвы. Ей нужен был послушный исполнитель на месте гетмана. Для такой роли идеально подходил, как метко выразился Шевченко, “дурный Самойлович“, корыстный, завистливый и склонный к интригам. Именно этими качествами воспользовалось российское правительство, сговариваясь с Самойловичем. Вначале князь Ромодановский пригласил Сирко в Курск, чтобы тот лично передал ему влиятельного белгородского мурзу Тенмамбета, взятого в плен три месяца назад в Куяльнике.

29 апреля 1672 года Сирко, получив заверения в безопасном проходе, двинулся в путь из Сосницы в сопровождении зятя Ивана Сербина и нескольких верных людей. На пути из Новых Санжар его перехватил полтавский полковник, сторонник Самойловича, Федор Жученко. Он арестовал и отправил Сирко в кандалах в Батурин. Через несколько дней Самойлович со своими приспешниками передал царю письмо с доносом на атамана. Таким образом, российские власти получили желанный повод. Царь Алексей Михайлович велел Ромодановскому привезти арестанта в Москву, так как стало известно, что “генеральна старшина й усе Військо Запорозьке та голота прагнуть обрати на гетмана Івана Сірка“. Вскоре Ивана Сирко вывезли из Москвы и отправили в Сибирь, в Тобольск.

Для запорожских казаков арест и ссылка любимого полководца были тяжелым ударом. Сечь сразу же отправила специальное посольство в Москву. “Полевой наш вождь добрый и правитель, бусурмана страшный воин должен быть отпущен, — писали в своей челобитной запорожцы, — для того, что у нас второго такого полевого воина й бусурман гонителя нет“. Запорожцы сообщали: когда в Крыму узнали, что “страшного в Крыму промышленника и счастливого победителя, который их всех поражал и побивал и христиан из неволи освобождал“, — знаменитого Сирко, забрали с Украины, то татарские мурзы начали чаще и чаще нападать на Сечь.

В это время Османская империя начала войну в Восточной Европе. Турецкие войска успешно продвигались на север. Это вызвало тревогу европейских государств, которые спешно начали формировать антитурецкую коалицию. Польские дипломаты настойчиво требовали, чтобы царь освободил кошевого атамана и 21 мая 1673 года Алексей Михайлович в письме польскому королю пишет об освобождении Ивана Сирко и о приказе ему напасть на Крым. Сирко блестяще выполнил это задание. Его войска напали на турецкую крепость Тягиню (сейчас – г. Бендеры), взяли Измаил и Очаков. В письме от 4 октября 1673 года Сирко сообщал царю о разгроме ордынцев, которые шли Муравской дорогой на Полтаву, о походе казаков Днепром на Тавань (сейчас – Каховка). Но недолго продолжалась эта служба царю.

Сирко поддерживал связи со Степаном Разиным, давал убежище в Сечи его соратникам. Особенно широкую известность получила история с самозванцем Симеоном Алексеевичем, будто бы сыном Алексея Михайловича. Симеон прибыл на Сечь в 1673 году. Это вызвало переполох в Москве, где еще помнили Лжедмитрия I, который вышел именно из Сечи, и других самозванцев. В 1674 году к Сирко прибыло царское посольство с требованием выдать самозванца, но атаман отказался. Он попросил поддержки у обоих гетманов и только после того, как Ивана Сирко не поддержал ни Петр Дорошенко, ни Самойлович, а угроза нависла над членами его семьи, Лжесимеона пришлось выдать царю.

1674 год вошел в историю Украины как один из самых кровавых. Тогда турецкое войско, действуя вместе с ордынцами, захватило Ладыжин и Умань, и вырезало и забрало в плен почти всё их население. Сирко, как мог, помогал правобережцам, но ему не хватало силы, чтобы ударить по мощной турецкой армии. Кошевой атаман очень надеялся на Самойловича, который мог бы повести в бой левобережные полки и российские войска. Однако Самойлович отказался выступать совместно с Сирко и отправил в Умань только 6 тысяч казаков во главе с полковником Мурашко, обрекая их на гибель. Этого Сирко не простил Самойловичу до конца жизни. Об этом свидетельствуют его письма к Яну Собескому (от 18 марта 1675 года) и к Самойловичу (от 5 октября 1678 года). В письме Самойловичу говорится: “Адже ви, старатливо повернувши від Лисянки назад з тодішнього воєнного походу й обіцяної ладижинцям та уманцям оборони, замість своєї щирості запхнули дірку одним нашим братом, добрим і відважним лицарем Мурашкою, що за добре здоров’я вітчизни й Ладижина і життя своє там поклав, а ви сам, стоячи наче журавель на купині, здалеку продивлявся до Ладижина й Умані, що там діятиметься, добре огородившись для захисту свого здоров’я наметами, щоб не залетіла звідти від вітру якась куля і йому в розкішних перинах, як павичу в краснопістрявому пір’ї, не зашкодила”.

Польский мемуарист Емоловский вспоминает о неудачных попытках 1674 года галги-султана, т.е. командующего войска Крымского ханства, второго после хана человека, переманить Сирко на свою сторону. В других источниках можно найти сведения о разгроме войсками Сирко армии галги-султана под Таванью. В октябре 1674 года он возглавил восьмитысячное войско, включавшее 2 тысячи запорожцев, 2 тысячи донских казаков под командованием Пимченко, 4 тысячи калмыков, и ударил по Крыму. Действующая в то время на территории Украины орда, узнав о событиях в Крыму, вынуждена была возвращаться назад.

В 1674 году судьба свела Ивана Сирко и Мазепу, который тогда служил гетману Дорошенко. Мазепа был послан в составе посольства с дарами и ясыром (пленниками) к крымскому хану и турецкому султану. На Ингуле посольство перехватили запорожцы и привезли на Сечь. Запорожцы хотели убить руководителя дипломатической миссии, но за Мазепу заступилась казацкая старшина.

В 1674 году Иван Сирко говорил: “Тепер у нас чотири гетьмани: Самойлович, Суховій, Ханенко, Дорошенко, та ні від кого нічого доброго нема; вдома сидять і тільки християнську кров проливають за гетьманство, за маєтності, за млини”.

В 1675 году кошевой атаман отправил царю послание с просьбой об увольнении с воинской службы. Он писал: “Много время, не щадя голови своей, промышлял я над неприятелем, а тепер я устарел, от великих волокит, от частых походов и ран изувечен, жена моя и дети в украинском городке Мерехве скитаются без приюта, от татар лошадьми и животиною разорился, а мне, Ивану, теперь полевая служба стала невмочь, присмотреть за стариком и успокоить его некому. Милосердный государь. Вели мне, холопу своему, с женишкою и детишками в домишке пожить, чтоби, живучи порознь, вконец не розориться й при старости бесприютно не умереть; вели мне дать свою грамоту, чтоби мне, живучи в домишке своем, утеснения ни от кого не было”. Но Москва хотела и дальше использовать талантливого полководца в войнах с крымским ханством. В своей грамоте царь отвечал, что когда “воинские дела станут приходить в успокоение“, только тогда “мы тебя пожалуем, в доме жить позволим“. И Сирко продолжал воевать, говоря так: “И ныне, при старости моей будучи, не о воинстве, только одна мысль — до остатних дней моих против того неприятеля нашего древнего противность чинити и доставати готовым“.

Весь 1675 год казаки Сирко стерегут границы, обороняют переправы, сообщают о действиях ордынцев властям Батурина, Москвы и Варшавы, проводят наступательные операции при участии донских казаков, калмыков и черкесов. При этом Сирко постоянно демонстрирует свой полководческий талант. Вначале года Сирко посылает отряд под командованием Мисько и Волошина в Очаков. 28 апреля он сам идет в поход, разбивает орду на Кучманской дороге и освобождает около тысячи пленников. Возвращаясь назад, атаман встретил другую орду возле Ингула и снова одержал победу. В августе 1675 года Сирко со своим войском тайно форсировал Сиваш и неожиданно ударил по Крыму, захватив несколько городов и дойдя до Бахчисарая. Хан вынужден был спасаться бегством. Обманув ордынцев, Сирко прорвался обратно на Сечь через Сиваш с богатой добычей и большим количеством спасенных невольников.

Летописец Величко рассказывает о неудачной попытке турецких войск в 1675 году захватить Сечь, где тогда был Сирко. После ночного боя из 15 тысяч янычаров спаслось только 3 тысячи, а потери казаков не превышали 50 человек (хотя к цифрам потерь нужно относиться с некоторым скептицизмом, сама битва скорее всего имела место). Именно с этим эпизодом связывают письмо султана Мухаммеда IV к запорожцам и легендарный ответ казаков, запечатленный на картине Репина. По совету историка Яворницкого Репин ввел в свое полотно образ Сирко. Правда, первые похожие образцы такого письма известны еще со времен Хотинской войны 1621 года.

Гетман Самойлович отказывается поддерживать Сирко в походах. В этом же году гетман Дорошенко, убедившись, что союз с Турцией не оправдал надежд, ищет новых союзников и обращается к Сирко. Несмотря на недавнюю вражду, Сирко идет на переговоры с Дорошенко и 20 октября 1675 года приезжает в Чигирин вместе со своим отрядом, а также с донскими казаками Фрола Минаева и калмыками Есинея. После торжественной встречи Дорошенко объявил о своем переходе “под царскую руку” и присягнул в этом кошевому атаману 22 октября. Он также передал Сирко булаву, знамя и другие клейноды, но тот оставил их правобережному гетману. Тогда же Сирко и Дорошенко сообщили об этом событии Самойловичу, отправив ему свои письма. 25 октября Сирко уезжает из Чигирина. Заключая такой союз без ведома левобережного гетмана Самойловича и царя, Сирко очень сильно рисковал. Да и не все сечевики приняли союз с теряющим влияние Дорошенко, но прибыв на Сечь, Сирко находит общий язык с запорожцами. В это время о чигиринском соглашении узнает Самойлович. Он спешно отправляет в Москву новые доносы на Сирко. Царское правительство не признает присяги Дорошенко, требуя передачу гетманских клейнодов Самойловичу, а также предупреждает Сирко о недопустимости таких действий. Однако атаман не отрекается от союза с Дорошенко и всячески помогает ему. Дорошенко теряет гетманскую булаву, но благодаря прошениям Сирко остается в Соснице, а не отправляется в Сибирь. Правда, не долго: уже в 1677 году Дорошенко оказывается в ссылке в Вятке.

Иван Сирко также поддерживает отношения с Варшавой, не обращая внимания на неоднократные предупреждения Москвы и Батурина. Он надеется на нового короля Польши Яна III Собеского, которого знал лично. Ян Собеский придавал большое значение Сечи в своих планах войны с Османской империей, не раз посылал на Сечь своих представителей, помогал казакам материально и финансово. Существует письмо, в котором король просит Сирко прислать запорожское посольство на заседание сейма и на свою коронацию, которая должна состояться в Кракове 2 февраля 1676 года.

Тем временем Османская империя в 1677 году перешла в наступление на Надднепрянщине, приближаясь к Киеву. Султан планировал уничтожить Сечь и поставить свои крепости вдоль Днепра до Кодак. В царской грамоте об этом говорилось так: турки “там конечно город делать мислят, в чем он (Кодак) оберегает, сохрани Боже, как то место они неприятели осядут, то уж ни єдиного в Запороги казаха не пропустят й уже на них будет невозможно наступать й водою в землю их ходить, что й на море уж не пропустят казацких челнов; только на то место из городов малороссийских ход на море, а инуды никуды нельзя… А как в Кодаке будет городок татарской, то, сохрани Боже, весно пропадет Запорожье, но уже из малороссийских городов полем й водою всегда на обед й на вечер приходить станут, потому что Кодак близко малороссийских городов”.

Чтобы усилить свои позиции, турецкие власти выпустили из тюрьмы Юрия Хмельницкого и объявили его правителем Украины. Он собирал свое войско и отправил своих посланцев к Сирко. В это время царь не спешил помогать Сечи. Была вероятность того, что с Сечью поступят так же, как с Уманью и Ладыжином, т.е. оставят на разграбление турецким войскам. И хотя в начале 1677 года запорожцы провели несколько удачных операций против Османской империи, было ясно, что удара всего ордынского войска Сечь не выдержит. Также нужно отметить, что после Освободительной войны многие казаки перешли на «волость», на земли Гетманщины, т.е. Сечь была ослаблена. В России на престол взошел царь Федор.

Продолжение следует

Written by gavrilaf