Материал ниже посвящён как раз этой проблеме. И, как мне кажется, он содержит немало интересных фактов. Кстати, он отлично подходит для форумных баталий с апологетами свободного рынка и либерализма. Особенно, если учитывать, что текст писал отнюдь не коммунист.

Эдвард Бернейс

Каким бы странным это ни показалось, в конце XIX века наибольшую озабоченность у американского бизнеса вызывала перспектива всеобщего достатка. В отличие от Маркса, верившего в то, что идеальный мир есть мир, где каждый будет иметь столько, сколько необходимо для достойной жизни, капиталистов тревожило, что, снабдив себя всеми удобствами, люди просто перестанут покупать их товары. Казалось, ничто не сможет сподвигнуть человека на замену мебели, верхней одежды или набора кухонной утвари просто потому, что те утратили новизну. Но проблему потенциального достатка удалось успешно разрешить, и ведущую роль в этом сыграла деятельность Эдварда Бернейса, племянника Зигмунда Фрейда и главного пропагандиста его идей в Америке. Фрейдовская теория, рисовавшая личность сгустком эмоций, страстей и влечений, гласила, что реальной движущей силой поступков человека является не разумный расчет, а удовлетворение глубинных желаний. Воодушевленный таким подходом, Бернейс посчитал, что американский бизнес должен позаботиться об изменении отношения людей к покупкам — нужно было, чтобы они больше не старались руководствоваться разумными потребностями и нацелились на исполнение желаний. Результатом стало рождение консьюмеризма, или, как его называли на первых порах в 1920-е годы, консумпционизма. Именно к тому моменту относятся слова Кэлвина Кулиджа о том, что «американец важен для своей страны не как гражданин, а как потребитель». Вместо того чтобы продавать покупателю товары, рекламная индустрия приступила к торговле счастьем.

Впрочем, влияние Бернейса не ограничивалось рекламой. Как производители и как потребители, массы городского населения были той силой, которая толкала вперед развитие индустриальной Америки, — именно они строили железные дороги, заселяли новые города, обеспечивали спрос на растущее изобилие товаров. Однако Первая мировая война и русская революция заставили убедиться в том, что люди, действующие как масса, могут быть чрезвычайно опасны. Центральный урок, преподанный Фрейдом, также заключался в демонстрации разрушительного потенциала человека, не только индивидуального, но и общественного. Президентство Теодора Рузвельта (1901-1908), вдохнувшее новую жизнь в американскую демократию и показавшее, что политические решения иногда влекут за собой реальные перемены, помимо прочего дало почувствовать американскому крупному бизнесу, что президенту-реформатору, пользующемуся широкой поддержкой, по силам сломить монополии, ввести ограничения на детский труд и поставить законодательные барьеры на пути некачественной пищевой продукции. Бернейс и его клиенты в американских корпорациях на собственном опыте ощутили правоту Фрейда, утверждавшего, что демократия чревата серьезным риском и потому ей не следует потакать. Другие наблюдатели, как, например, Уолтер Липпман, самый влиятельный американский журналист-аналитик 1930-х и 1940-х годов, нашли необходимым согласиться с тем, что народовластие — ненадлежащий способ управления такой сложной страной и что массы нуждаются в руководстве элиты.

Целый ряд консерваторов, оказавшихся преемниками Теодора Рузвельта на президентском посту (за исключением Вудро Вильсона, который был связан по рукам противодействием консервативного конгресса), сосредоточили усилия на ограничении социальных и политических прав широких слоев населения. Кроме того, страна постепенно начала пожинать плоды деятельности Бернейса и его учеников в американских корпорациях: потребительский бум 1920-х годов заставил большинство американцев забыть о политике и реформах. Недаром в 1928 году президент Гувер, заявляя приверженность позиции, сформулированной до него Кулиджем, назвал людей «машинами счастья в безостановочном движении». Вслед за Фрейдом, говорившим, что все потакающее нашим эгоистическим желаниям делает нас послушными и довольными, а все препятствующее их осуществлению — беспокойными и недовольными, Гувер понимал, что люди, желания которых удовлетворены, не склонны к политической активности.

Американцы на своем примере показали, что при соблюдении определенного набора правил ничто не заставит их перестать покупать, а также что в политической сфере эквивалентом потребительства неизменно становится консерватизм. На смену былому первопроходческому духу Америки, принимавшему трудности и лишения как цену, которую иногда нужно платить за свободу, пришла вера в обретение жизненного благополучия через обладание вещами. Профсоюзы начали терять членов, росло имущественное неравенство; федеральное правительство учреждало налоговые льготы в пользу богатых, а когда фермерские доходы упали наполовину, отказалось предпринимать какие-либо меры с целью исправить положение — свобода рынка оставалась неприкасаемой. В 1920-х годах Верховный суд вычеркнул из законодательства гарантии минимального уровня оплаты труда для женщин и детей и фактически вновь открыл простор для монополий. На легальную иммиграцию были наложены суровые ограничения, а попытки Вудро Вильсона превратить США в члена глобального клуба, открытого для сотрудничества с европейцами, не встретили ни у конгресса, ни у нации в целом ни малейшего понимания. Принятые ранее «законы Джима Кроу», вводившие сегрегацию на значительной части территории страны, были дополнены новыми; Ку-клукс-клан, не дававший о себе знать с начала 1880-х годов, в 1915 году возродился в более грозном обличий и к 1920-м годам насчитывал до 4 миллионов членов (в том числе многих жителей индустриального Севера); распространенным явлением стали линчевания и открытки с их изображением. В 1921 году в ходе «расовых беспорядков» в Талсе, штат Оклахома (фактически — целенаправленной попытки выдавить из города негритянское население), были убиты от 150 до 200 чернокожих; антисемитские лозунги открыто проповедовались в газетах; наконец, именно тогда американцы испытали на себе действие первой так называемой «красной паники» — подогреваемой властями общественной истерии, вылившейся в полицейские облавы на подозреваемых в симпатиях к радикалам и арест более чем 6 тысяч человек. В 1920 году последовало введение законодательного запрета на продажу и потребление алкоголя, что позволило организованной преступности в союзе с коррумпированными чиновниками взять под контроль жизнь крупных американских городов.

Что было хорошо для бизнеса, было хорошо и для Америки, но Америка была уже не та, что пару десятилетий назад. Ее образ в собственных глазах как страны иммигрантов, строящих прочное общество на фундаменте взаимовыручки и поддержки, ушел в прошлое — она стала страной, где для людей внезапно открылась возможность не омрачаемого ничем довольства жизнью, но где в то же время царили ксенофобия, организованная преступность и коррупция. «Свободный» капитализм, устремлявшийся все в к новым вершинам и доказывавший свою непревзойденную эффективность в производстве товаров и услуг, был не способен мириться ни с чем, что становилось у него на пути. Структуры человеческого общежития, традиционные порядки, родственные отношения были обречены пасть жертвой неутолимой потребности поставлять на рынок все больше и больше товаров — еще качественнее, еще дешевле и еще новее. Такая система продолжала работать, поскольку в 1920-х годах американская индустрия очутилась в чрезвычайно выгодном для себя положении: чем больше товаров она продавала, тем многочисленнее становились армия работников и армия потребителей; чем дешевле обходился наемный труд, тем выше взлетали прибыли компаний. Но если для меньшинства хорошие времена никак не кончались, низкополачиваемые рабочие начали обнаруживать, что с такой зарплатой уже не могут позволить себе купить все, что хотят. Вопреки падению спроса, маховик промышленности не сбавлял оборотов до тех самых пор, пока экономика — не успев даже обратить на себя чье-либо внимание — не столкнулась с массивным перепроизводством: стоимость акционерного и прочего капитала оказалась завышенной сверх меры, а склады по стране ломились от невостребованных товаров. В октябре 1929 года биржевые маклеры с Уолл-стрит начали сбывать имевшиеся у них на руках активы; рынок акций рухнул в черную дыру и утянул за собой весь американский свободный капитализм.

По книге Роджера Осборна “Цивилизация. Новая история Западного мира”.

Для полноты картины я решил привести пару цитат из знаменитой книги Эдварда Бернейса.

Сознательное и научное манипулирование привычками и мнениями широких масс является важным элементом демократического общества. Те, кто управляет этими скрытыми общественными механизмами, являются истинными правителями нашей страны… Люди, о которых мы никогда не слышали, управляют нами, навязывают образы мышления, формируют вкусы и подкидывают идеи. И это вполне логичный путь развития общества демократии. Множество людей должны взаимодействовать определённым образом, чтобы жить как четко организованное общество… Большинством наших поступков в любой области, будь то политика, бизнес или вопросы этики, управляет относительно небольшое число избранных людей, которые понимают, как работают сознание и законы поведения масс. Именно они дёргают за ниточки, контролирующие общественное сознание. Эдвард Бернейс «Пропаганда»

Интересно, а почему либералы, так любящие повторять вслед за Хаеком громкие слова о свободе, никогда не цитируют эти строки?

Венецианская административная система – общая структура

Другие народы восхищались не толь­ко богатством Венеции и ее архитектурой, они восхищались также и ее системой управления. За пределами Венециан­ской республики по всей Италии царил век деспотизма. Только Венеция сохранила сильную, упорядоченную струк­туру республики, способную выдержать любую внутрен­нюю или внешнюю политическую бурю. Большинство граждан, правда, до реальной власти не допускалось. По­следний след всеобщей власти — всеобщее собрание, или arengo — исчез в первой четверти пятнадцатого столетия. Зато общественные службы были открыты для всех, неза­висимо от сословия, и горожане гордились этим не мень­ше, чем материальными успехами. И мало кто из них со­мневался в том, что администрация города представляет их интересы.

Сама администрация постоянно это подтверждала. По­давлялась любая попытка индивидуального или группово­го захвата власти, выходящая за рамки закона. Церковь уверенно держала свою позицию, занимаясь исключи­тельно духовными вопросами и не вмешиваясь в государ­ственные дела. Епископы избирались сенатом, в Риме их только утверждали. Все политические силы существовали в такой тщательно рассчитанной системе проверок и про­тивовесов, чтобы исключить возможность их неэффектив­ности. Основой олигархической пирамиды и источником власти был Большой совет, но поскольку он в то время со­стоял из 1500 человек (позже его состав превысил 2000), на его заседаниях решались очень многие вопросы. Обычную законодательную деятельность оставили на долю pregadi, теперь больше известных как сенат, состоявший обычно из 120 человек, но значительно возрастающий за счёт государственных чиновников по долгу службы присутствовавших на заседаниях. Совет десяти находился на том же уровне, что и сенат, но занимался другими вопросами. По сути он был тайной полицией или контрразведкой. На его заседаниях всегда присутствовали не десять, а семнадцать человек, включая дожа и синьорию. Совет основали в 1310 году «для сохранения свободы и мирной жизни подданных республики и защиты их от узурпаторов власти». Он, несмотря на дурную славу, не всегда, впрочем, оправданную, был таким же инструментом конституционного контроля, как и любая другая организация, выбранная Большим советом на шесть месяцев. Три его главы сменялись ежемесячно и на срок службы не имели права покидать дворец.

На следующем уровне политической иерархии находилась коллегия, примерно соответствующая современному кабинету министров. Ее составляли savii grandi (великие старейшины). Должность председателя обновлялась каждую неделю. Среди них было трое savii da terra firma и трое savii agli ordini или da mar т.е. военные министры и министры финансов и флота. Они осуществляли исполнительную власть правительства в отношении всех государственных дел, им же принадлежала большая часть законотворческих инициатив. Их избранный на неделю председатель исполнял роль премьер-министра республики.

И наконец, руководителем всех этих организаций был сам дож, воплощающий все величие венецианского государства, но всегда сопровождаемый шестью советниками, Малым советом синьории. Без их ведома, совета и поддержки ни один закон не имел силы. В отсутствие дожа решения могли утверждаться большинством голосов в синьории. Но, в отличие от любого государственного деятеля, дож избирался пожизненно, его избрание было итогом долгой, безукоризненной карьеры, за время которой он почти всегда успевал послужить на многих государственных постах и узнать жизнь государства с разных сторон. Возможно, он был лишь номинальным руководителем, но руководителем, к которому, несмотря на постоянную, почти что византийскую пышность праздников и шествий, можно было обратиться любому гражданину и иностранцу и быть выслушанным.

Выборы дожа

Система, которую разработали венецианцы для выборов дожа, превосходила самые изощренные системы, когда-либо созданные цивилизованным государством. Современному человеку она кажется смешной, и до некоторой степени так это и было. Однако к ней следует присмотреться ради того, чтобы увидеть, на что готова была пойти Венеция, чтобы правление не перешло, прямо или косвенно, в руки амбициозных или нечестных людей.

В день, назначенный для выборов, самый молодой член синьории должен был молиться в соборе Сан Марко. После, выйдя из базилики, он останавливал первого встреченного им мальчика и брал его с собой во Дворец дожей, на заседание Большого совета, где заседали все его члены, за исключением тех, кому было меньше тридцати лет. Мальчик, его называли ballotino, вынимал из урны листочки бумаги и тянул жребий. После первого такого жребия совет выбирал тридцать своих членов. Второй жребий должен был сократить это число до девяти, а девятке предстояло голосовать за сорок кандидатов, каждый из сорока должен был получить по крайней мере семь голосов. Группа из сорока человек должна была, опять же по жребию, сократиться до двенадцати. Эта дюжина выбирала двадцать пять человек, и они в свою очередь снова сокращались до девяти. Девятка голосовала за сорок пять кандидатов, за каждого из которых должно было быть подано не менее семи голосов, и из этих сорока пяти бюллетеней ballotino вынимал листочки с именами одиннадцати претендентов. Одиннадцать голосовали за сорок одного — каждый должен был собрать в свою пользу не менее девяти голосов. Так вот эти-то сорок один в конце концов избирали дожа. Сначала они посещали мессу, и каждый в отдельности произносил клятву, что будет вести себя честно и справедливо, на благо республики. Затем их запирали в тайном помещении дворца, отрезая от всех контактов с миром. Круглые сутки их охранял специальный отряд моряков, пока работа не была завершена.

Это все, что касается приготовлений, затем начинались сами выборы. Каждый выборщик писал имя своего кандидата на листке бумаги и бросал в урну. После листки вынимались, оглашались имена кандидатов без учета поданных за них голосов. В другую урну опускали листки, на каждом из которых стояло единственное имя. Если кандидат присутствовал в зале, то он выходил, а оставшиеся обсуждали его кандидатуру. Затем кандидата приглашали войти и ответить на вопросы либо защититься от выдвинутых в его адрес обвинений. Происходило голосование, и, если кандидат получал требуемые двадцать пять голосов, он становился дожем. В противном случае из урны вынимали другой листок и так далее.

При такой мучительно сложной системе кажется странным, что вообще кого-то выбирали, но тем не менее, Венеция всегда получала нового дожа весьма оперативно.

Венецианская тайная полиция – Совет Десяти

Совет Десяти был изначально создан в качестве временной меры, как “пожарный” административный орган для урегулирования ситуации в Республике, после одной из неудачных попыток государственного переворота (заговор семей Тьеполо и Кверини против дожа Градениго в 1310 году). Изначально предполагалось, что он просуществует два месяца. Потом его жизнь продлили еще на два месяца, но власти Венеции стояли за увели­чение сроков его действия, и в 1334 году он стал постоян­ным. Хотя власть Совета была огромна, венецианцы, привык­шие все взвешивать и проверять, приняли меры, чтобы никто не мог воспользоваться ею в личных интересах. Уча­стников выбирал Большой совет из списков, составленных им же и синьорией. Выбирали только на год, избираться повторно запрещалось в течение года, а за это время тща­тельно проверялось, не было ли каких-нибудь злоупотреб­лений. В Совете десяти не могли одновременно присутство­вать двое из одной семьи. Более того, он управлялся не еди­нолично, его возглавляли всегда трое — capi dei dieci. На этом посту они находились в течение месяца, и на этот ме­сяц им запрещалось выходить в свет, чтобы их не смущали слухи и сплетни. И наконец, самое важное, о чем почему-то чаще всего забывают. Члены Совета десяти сами по себе не обладали властью, они могли действовать только вместе с дожем и его шестью советниками, таким образом, число участников совета фактически доходило до семнадцати. Вдобавок всегда присутствовал один из троих «адвокатов Коммуны» (avvogadori di comun) — государственный проку­рор, не имевший права голоса, но охотно вносивший пред­ложения и дававший совету разъяснения по вопросам, свя­занным с законами. Совет собирался каждый будний день и, казалось, был перегружен работой. Однако эта работа не оплачивалась, а взятки и подкуп карались смертью.

Понятно, что Совет десяти не сразу принял свою окончательную форму. Но уже в первые годы его существования была создана настоящая внешняя разведка – сеть шпионов и тайных агентов по всей Европе и даже за её пределами.

Второй вклад в жизнь государства Совета десяти даже еще важнее, чем первый. Несколько кризисов выявили серьезные недостатки венецианской конституции: невозможность быстро принять решение по главным государственным вопросам и столь же медленное выполнение решений. Боясь сосредоточения власти в одних руках, венецианцы очень сильно снизили ее эффективность. Все важные решения ратифицировались Большим советом, который в то время состоял уже из 1000 человек. Все главные политические вопросы, например: «Как удержать Феррару при постоянных угрозах со стороны папы?», выносились на пленарное заседание совета. Получалось, чем серьезнее вопрос, тем более громоздкий аппарат занимается его решением.

Все изменилось с появлением Совета десяти. Действуя всегда в согласии с дожем и его советниками, они принимали решения, равносильные решениям Большого совета. Таким образом, появлялась возможность оперативно реагировать на проблему.

За время своего существования Совет Десяти сместил двух дожей:

• Марина Фальера казнён в 1335 году за попытку монополизации власти.
• Франческо Фоскари, герой войны с Миланом под давлением Совета Десяти отрёкся от власти в 1457 году, после того как его сын был обвинён в коррупции и в сговоре с Франческо Сфорцей .

Краткое резюме

Почему я заинтересовался этой темой и как административная структура Венецианской республики связана с тематикой сайта “Общество фронтира”. Во многом это произошло благодаря просмотру фантастического сериала “Battlestar Galactica”. В этом фильме остатки человечества пытаются спастись в космосе от враждебной расы сайлонов. И что интересно, несмотря на смертельную угрозу самому существованию человеческой расы (а людей осталось меньше 50 тысяч), они продолжают с упорством, достойным лучшего применения, цепляться за существующую “демократическую” систему правления. Т.е. президент, парламент, выборы, профсоюзы и т.д. Со всеми вытекающими прелестями подобной демократии в виде тупой медлительности и неэффективности системы в критических ситуациях, грязной политической борьбы, трюков на выборах, манипулирования общественным мнением. Всё это нам очень хорошо знакомо. Создатели сериала подают это под таким соусом, что “демократия” якобы является неотъемлемой частью человеческой культуры, а возможно и “велением” человеческой природы.

И тогда мне захотелось узнать побольше об истории и типах административно-управленческих систем, которые возникали в процессе развития европейской цивилизации. Венеция – это очевидный пример того, что административная структура зависит не только и не столько от уровня исторического развития общества (для феодального периода – короли-герцоги, для “развитого” капитализма – демократия и т.д.), а от огромного количества внешних факторов.

Очевидно, что “Общество фронтира” в каком-либо виде, будь то искуственные острова, независимые от правительств Земли, космические поселения или что либо другое, сформирует собственную административную структуру, непохожую на то, что мы видим сейчас.

Интересно было бы развить эту тему. Найти в истории подобные примеры, своего рода “белых ворон” для соответствующих исторических периодов.

Использованы материалы из книги Джона Норвича “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

В начале XIII в. калабрийский монах Иоахим Флорский переработал милленаристский миф и сделал его взрывоопасным, так что на протяжении всего столетия он будоражил часть духовенства и широкие слои мирян. Доктрина Иоахима построена на религиозном делении истории на три эпохи. Первая из них завершилась, вторая близка к завершению, а третья, возвещенная Апокалипсисом, скоро должна наступить. Иоахим Флорский назвал даже дату ее начала  — 1260 г. Существенно то, что иоахимитская доктрина обладала большой разрушительной силой. Для Иоахима и его последователей церковь разложилась и вместе с существующим миром была осуждена. Она должна была уступить место новой церкви, церкви праведников, отрекающейся от богатства и устанавливающей царство равенства и духовной чистоты. Особенно важно то, что, опуская бесконечные теологические тонкости и, по существу, очень консервативный мистицизм, многочисленные его последователи из клириков и мирян брали от этой доктрины лишь антиклерикальные, антифеодальные и эгалитаристские пророчества. Это учение имело такой резонанс, что король Людовик Святой, внимательно следивший за религиозными движениями, прежде чем отправиться в Святую землю, посетил францисканца-иоахимита Гуго де Диня, который уединился в местечке Йер в Провансе, привлекая к себе массы людей. Иоахимизм, сотрясавший в середине века Парижский университет, пережил, как известно, 1260 год, воодушевляя некоторые объявленные еретическими группировки францисканцев-спиритуалов, а затем братиков. Один из них, Пьер-Жан Олив, написал в конце XIII в. комментарий к Апокалипсису, а другой, Якопоне да Тоди, составил сборник «Laudi», являющийся вершиной средневековой религиозной поэзии.

Милленаризм иоахимитского толка соединился в XIII в. с античным представлением о золотом веке, веке полного равенства, не знающего властей и деления на социальные классы, воспроизведенном Жаном де Меном во второй части “Романа о Розе”. Текст очень интересен и заслуживает цитирования, так как во многом предвосхищает труды более поздних утопистов.

“Некогда, во времена наших предков, как свидетельствуют писания древних, люди любили друг друга чистой и верной любовью, а не сластолюбивой и корыстной, и потому в мире царила доброта… Земля не была тогда возделанной, а оставалась украшенной дарами Бога и плодоносила сама по себе, обеспечивая всех пропитанием”.

Далее идет описание почти в духе Руссо первоначального счастливого существования благодаря равенству людей.

“Ни короли, ни князья в те времена еще не покушались преступно на чужое добро. Все были равны и ничего не имели в собственности; они хорошо знали, что любовь и власть никогда не живут дружно и не сосуществуют”.

Затем он разворачивает критику социального и политического порядка.

“«Древние люди жили сообща, не зная ни принуждения, ни цепей, мирно и честно, и они не отдали бы свою свободу за все золото Аравии или Фригии. Они не пускались в паломничества и не покидали своей страны, чтобы узнать чужие края; Ясон еще не построил своего судна и не отправился в море за золотым руном…

Но появилась Ложь с копьем наперевес, а с нею Грех и Несчастье, которые не знают меры; Гордыня, столь же презирающая меру, явилась со своей свитой — Алчностью, Завистью, Сластолюбием и прочими пороками. Они выпустили из преисподней Бедность, о которой до сих пор никто не знал. Да будет проклят тот ненавистный день, когда на земле появилась Бедность!…

Вскоре эти злодеи из ненависти и зависти к людскому счастью завоевали всю землю, посеяв раздоры, распри, споры, тяжбы, злословие, злонамеренность, мстительность и войны; обезумев от жажды золота, они вспороли землю, чтобы вытащить из ее чрева скрытые сокровища, драгоценные металлы и камни…

И как только род людской оказался во власти этой банды, он переменился; люди стали творить зло, распространяя ложь и обман, они привязались к собственности и разделили даже землю, установив границы, а затем начали сражаться за нее и захватывать кто сколько может; самым сильным достались и самые большие доли…”

А вот зарождение политической власти в представлении Жана де Мена.

“Тогда потребовалось, чтобы был кто-то охраняющий жилища, преследующий злодеев и вершащий правосудие, чью власть никто не смел бы оспаривать. И люди собрались, чтобы выбрать его. Они нашли промеж себя самого представительного, ширококостного, коренастого и сильного мужа и поставили его государем и сеньором. Тот поклялся хранить справедливость и защищать их дома при условии, что каждый выделит ему из своего добра средства на жизнь, и все согласились… Потребовалось вновь собрать народ, чтобы сделать раскладку поборов и выделить государю служащих. Так все были обложены поборами и стали платить ему, а кроме того, ему были уступлены обширные земельные владения. Таково происхождение земных королей и князей…

А к тому времени люди скопили сокровища. Из золота, серебра и других металлов они стали делать посуду, кольца, пояса, застежки, монеты, а из крепкого железа — оружие: ножи, мечи, копья, кольчуги, и все для того, чтобы сражаться со своими ближними. В то же время они возвели башни и стены из тесаных камней, укрепили города и замки и отстроили большие дворцы, ибо владевшие всем этим богатством испытывали сильный страх, как бы у них его не похитили хитростью или силой. И с тех пор несчастные люди стали достойны сожаленья, ибо не знали больше покоя после того, как присвоили себе то, что ранее было общим, как солнце и воздух”.

Таким образом, милленаризм с его ожиданием возврата золотого века был средневековой формой веры в возможность общества без классов и государства, где не будет места ни королям, ни князьям, ни сеньорам.

Низвести небесное блаженство на землю, обрести здесь небесный Иерусалим — такова была мечта многих на средневековом Западе. Этот миф,  несмотря на всю свою замаскированность и неприятие его официальной церковью, переворачивал души и сердца людей; он обнажил глубинные пласты психологии народных масс Средневековья, напряженность их экономического и физического бытия, подчиненного таким постоянным факторам их сущестования, как капризы природы, голод и эпидемии; он стал выражением бунта против социального порядка, подавляющего слабых, и против заинтересованной в этом порядке и выступающей его гарантом церкви. В своих мечтах, по сути религиозных, эти люди уповали на то, что небеса сойдут на землю, и произойти это должно после невыразимых страданий.

Это беспокойное желание найти во глубине веков новый мир не допускало поиска действительного обновления. Золотой век средневековых людей лежал у истоков прошлого. Их будущее было давно прошедшим. И они продвигались вперед с обращенным назад взором.

Цитируется по книге Жака ле Гоффа “Цивилизация средневекового запада”.

Дополнительная информация:

Христианский милленаризм

Сайт посвящённый “Роману о Розе”

P.S.

Несмотря на простоту и мистицизм текста, нельзя не обратить внимание на достаточно зрелые представления автора “Романа о Розе” на многие социальные явления.