Американский фронтир – один из величайших мифических, умозрительных ландшафтов современного мира. Будучи Эльдорадо, в буквальном смысле кладезем сокровищ и возможностей, западные земли были еще и ландшафтом для одинокой души, виртуальным пространством, где американское «я» могло переделать себя и заново открыть свои корни. Фронтир был пограничной зоной между мирскими границами гражданского общества с его властителями в лице политиков, юристов и религиозных институтов. В XIX веке миф о фронтире в сознании нации приобрел власть фетиша, которая, впрочем, не могла прикрыть страшного насилия и эксплуатации, определявших подлинный облик экспансии Запада. Журнальные романы, газеты и шоу о Диком Западе воспевали героизм и независимость пионеров, вольных стрелков и отшельников. В то же время мормоны, представители визионерского и гереметического культа, пропитанного гностическими мечтами о самообожествлении, видели в суровом и величественном ландшафте Юго-Запада ветхозаветную пустыню, где можно получить новые скрижали Завета и где падший мир заключит новый договор с Небесами. Риторика фронтира стала неотъемлемым компонентом американского, исключительно упрямого, оптимизма, обернувшись поклонением свободной личности и свободному предпринимательству,утопическим в теории и алчным на практике.

Когда к концу XIX века географический фронтир закрылся, Америка оказалась перед необходимостью сублимировать свое влечение к диким землям. В массовой культуре XX века сакральная тяга Запада к свободе, самостоятельности и широким открытым пространствам заразила всех, начиная с бойскаутов и кончая NASA и экологическим движением. Но самым влиятельным разносчиком мифа о фронтире стал Голливуд, который поставил производство вестернов на поток, штампуя их с поражающей воображение скоростью в течение более полувека. На сновидческой материи целлулоида запечатлен высший американский архетип свободного индивидуума: ковбой, отчаянный гибрид рыцаря, короля Артура и аскетического кочевника, который стоит по ту сторону социальных законов, чтобы приручить дикость внутри и снаружи себя, и который, таким образом, испытывает чувство свободы и самопознания, недоступное пониманию общества, для которого он прокладывает путь.В 1980-х, когда бывший голливудский ковбой поселился в Овальном кабинете, фигура ковбоя снова появилась на фоне уже совсем другого ландшафта: в бестелесном «пространстве» компьютерной сети. Когда Уильям Гибсон решил назвать своих жокеев киберпространства «ковбоями» в романе 1984 года «Нейромант», он предвосхитил психологическую инерцию, которая будет подпитывать реальную культуру раннего этапа истории киберпространства, культуру, которая в то время, когда была написана книга, еще пребывала в стадии отшельников и трапперов. Даже к началу 1990-х Интернет все еще был местом, где не действуют законы, и беззаботная экспериментирующая анархия его социальных структур, технических триумфов и еретических дискуссий (то же самое происходило и в родственной системе BBS) сейчас уже стала чрезмерно раздутой легендой. Конечно, компьютерная сеть абстрактных потоков данных, построенная на основе операционной системы UNIX, сетевых протоколов и т. п., едва ли может вообще считаться настоящим «пространством». Но пространственные метафоры возникали с неизбежностью, придав технологии образное измерение, которое парадоксально сделало ее более реальной. Возможно, первым человеком, который использовал термин киберпространство, по отношению к реальным цифровым сетям был цифровой гуру Джон Перри Барлоу, автор текстов группы GratefulDead и завсегдатай WELL, легендарной BBS Залива. Бывший фермер из Вайоминга, Барлоу сыграл важную роль в пропаганде одного из первых и самых важных мифических образов, украшающих концепцию киберпространства, – фронтира. Хотя последующее расширение «цифрового фронтира» всего лишь увеличило количество ленивых журналистов и прозелитов Сети, все же можно проследить судьбу самого образа вплоть до корней американского воображения, с его изначальным отождествлением дикости и свободы. В кругу независимо мыслящих, в основном белых американцев мужского пола, исследующих технические и социальные возможности объединенных в сеть компьютеров (не говоря уже о флэшбэках золотой лихорадки, охватывающих и без того цветущую компьютерную индустрию Залива), метафора «цифрового фронтира» всплыла из глубин технологического подсознания Америки с предсказуемостью ковбойской дуэли, назначенной на полдень.

Сегодня, когда пустынные окраины двоичного кода уступили место неоновым деловым проспектам WWW, метафора фронтира отзывается пустотой копилки Роя Роджерса. Тем не менее в образе цифрового фронтира больше правды, чем полагали даже его первые энтузиасты. Западный фронтир был, конечно же, не утопией самоопределения, а опасным перекрестком конфликтующих сил, которые отражали отчаянное противоречие между индивидуализмом самоопределения и необходимостьюпустынные окраины двоичного кода уступили место неоновым деловым проспектам WWW, метафора фронтира отзывается пустотой копилки Роя Роджерса. Тем не менее в образе цифрового фронтира больше правды, чем полагали даже его первые энтузиасты. Западный фронтир был, конечно же, не утопией самоопределения, а опасным перекрестком конфликтующих сил, которые отражали отчаянное противоречие между индивидуализмом самоопределения и необходимостью создания общества, состоящего из пестрого сброда без какой бы то ни было общей истории. Тревога и желание, рожденные в этой бесконечной борьбе, продолжающей определять сознание американца, помогли создать систему взаимного отчуждения, которая просто приводит киберотшельников в экстаз и объясняет непрекращающиеся и зачастую сентиментальные дискуссии о виртуальном сообществе. Один из наиболее впечатляющих аспектов WELL, электронной таверны, где впервые зашел разговор о фронтире, заключался в том, что BBS состояли из группы упрямых, свободомыслящих одиночек, которые наслаждались чувством пребывания в группе, хотя и невиданного ранее качества.

Образ киберпространства как фронтира звучит правдоподобно еще и потому, что этот миф включает в себя и свои сумерки упадка и исчезновение. В угрюмых и меланхоличных вестернах, которые Голливуд начал снимать в 1950-1960-х годах, Дикий Запад всегда изображен на своем закате, его бунтари принесены в жертву двигателю прогресса, его равнины вспаханы и огорожены. Киберпространство лишь повторило этот путь: на диких территориях, открытых пионерами, возникли социальные и политические структуры. К началу 1990-х годов гордых цифровых ковбоев и хакеров-изгоев 1980-х принялись разыскивать пинкертоны и шерифы, а банкиры, законники, учительницы воскресных школ и новички с AOL принялись за обустройство главного проспектаАмерики. Коммуникационные конгломераты принялись делить Сеть, подобно гангстерским боссам, а бизнес-сайты, государственные службы и домашние странички абонентов протянули колючую проволоку файерволов и ограниченного доступа через некогда свободное ранчо равнины.

К сожалению, сегодня лишь кучка сетевых пассионариев активно сопротивляется коммерциализации и приватизации киберпространства. Но вмешательство правительственных архонтов продолжает вызывать бури протеста, особенно в США. Для того чтобы сохранить прерии Сети от государственного контроля, Барлоу и другие компьютерные головы основали «Фонд электронного фронтира» (EFF), хорошо финансируемую адвокатскую коллегию, занятую сопротивлением цензуре, защитой цифровых прав и проблемой сетевой криптографии. Обосновавшись рядом с правительственными кабинетами, EFF смягчил свою политику, но тем не менее он участвовал в настоящей битве против Акта о благопристойности коммуникаций, печально знаменитой попытке правительства подвергнуть киберпространство цензуре, предпринятой в 1996 году. Забавно, что многие сетевики полагают, что EFF расшифровывается как «Фонд электронной свободы». Это смешение свободы и фронтира – симптом чисто американского убеждения, о котором я говорил выше: убеждения, что свобода тождественна естеству или, скорее, «я» в естественном окружении,неподконтрольному государству и социально-историческим требованиям.

Олег, спасибо большое за текст.

За минувшее десятилетие ни Россия, ни США, ни другие космические державы не продемонстрировали сколько-нибудь качественного прорыва в освоении межпланетного пространства. Уверен, что это чревато деградацией человечества в целом. 

Для России в ближайшие десять лет застой в космической экспансии опасен вдвойне, поскольку других сфер технологической активности, где мы смогли бы стать лучшими, почти не осталось.

Выходить в “лучшие” нашей стране необходимо.

Меня часто спрашивают: а какой вообще прагматический смысл в освоении космоса? Позвольте спросить в свою очередь: а каков был смысл в создании Сикстинской капеллы? 

Если вы окунётесь в реалии XVI века, то обнаружите, что Папа Римский продолжал практику по продаже индульгенций, – причём понимая, что делать этого нельзя ни прагматически, ни догматически, – потому что ему нужны были огромные средства на Ватиканский дворец, который тогда строился, и на эту самую капеллу, на богословие, запечатлённое в камне. 

А ведь Ватиканский дворец в эту эпоху стоил дороже в сопоставимых ценах, чем лунная экспедиция в наши дни. 

Остановка космической экспансии может быть губительной для человечества в целом и для России в частности. Это не только моё мнение. В последние годы мне пришлось не раз беседовать с философами Украины, где осталось много ведущих предприятий космической отрасли, с политиками Казахстана, где находится Байконур, с российскими специалистами. Все они думают точно так же. 

Нам необходимо ответить на вызов со стороны космоса. Этот вызов стар, как мир, он ровесник нашей цивилизации. Ещё когда человек впервые поднял голову и увидел звёзды, он осознал, что время его жизни ограничено, а пространство, которое ему нужно освоить, бесконечно. Это противоречие между Пространством и Временем, собственно, и стало парадоксальным фактором развития, катализатором для цивилизации.

Современные космические исследования – очередной и исторически последний шаг в решении этой задачи. Последняя, может быть, возможность стимулировать развитие – научное, технологическое, социальное. У нас есть этот шанс. Мы можем его игнорировать, но в этом случае история нас не простит и осудит. А страны и нации, которые осудила история, второго шанса не получают. Остановка смертельна. Принцип здесь простой: либо вы развиваетесь, либо деградируете, либо стагнируете. 

В деградации мало хорошего, но стагнация даже хуже. В начале XXI века человечество замерло перед угрозой стагнации идей, экономики, культуры. Отвести такую угрозу можно, только выйдя за пределы тех смыслов, которые мы наработали, только расширив освоенное цивилизационное пространство. 

Такой выход может обеспечить только межпланетная экспансия. Нужен подвиг такого же масштаба, который был совершен в космонавтике советскими людьми и американцами в 60-е годы прошлого века. 

Тогда развитие космонавтики приостановилось, потому что мы не представляли себе, что в космосе может быть что-то ценное, мы не видели “приза”. Луна оказалась безжизненной и геологически мёртвой и призом явно не являлась. Скоро стало понятно, что и Марс – не приз. Высадка на Венеру до сих пор находится вне сферы возможного. 

Однако сегодня у нас появились цели в системе Сатурна. Благодаря американцам мы выяснили, что там происходит нечто непонятное и интересное: система Сатурна является достойным для исследования объектом. Очень может быть, что там, на спутниках Сатурна, есть жизнь, основанная на других, неземных биологических принципах. А этот факт, если он будет доказан, явится для землян важнейшим фактором для понимания того, что же такое жизнь вообще, и станет основой для фантастического дальнейшего развития – к примеру, биотехнологий. Мы сможем отойти от традиционной концепции: “жизнь – это способ существования белковых тел”. Получив базу для сравнения, мы решим массу ключевых вопросов научного знания. И не только в биологическом, но и в философском, и даже в теологическом смысле. 

Моя любимая тема – геотектоника плит. Само по себе обоснованное предположение, а тем более подтверждённый прямыми измерениями факт, что плиты двигаются не только на Земле, но и на каких-то других астрономических телах во Вселенной, есть важнейший результат для геологов. А если, напротив, мы выясним, что больше нигде нет структур разломов и что наша планета в этом отношении совершенно уникальна, это вообще станет переворотом в глобальных представлениях биологов, геологов и философов о природе. 
Очевидно, что для решения подобных масштабных задач космонавтике нужна новая техническая база, а не та, разработанная ещё в 1960-х годах, которой мы до сих пор пользуемся. Нужен космический корабль с ядерным приводом, проектирование которого в Советском Союзе началось в далёком 1959 году. Создание ядерного аппарата даст огромный толчок развитию самих ядерных технологий, а это – дорога к решению земных энергетических проблем. Лишний шанс для развития и процветания, который мы получим с помощью дальних космических исследований. 

Само собой, есть у космонавтики и явная политическая составляющая, однако уже не совсем такая, как в период её зарождения. Когда-то во времена холодной войны на вызов внешнего мира, космоса ответили две страны – СССР и США, стремившиеся показать, кто из них лучше, мощнее, перспективнее. Советский Союз в 1957-1961 годах использовал шанс стать сверхдержавой, отправив первым спутник и человека в космос. США сделали решающий шаг в 1969-м: высадив астронавтов на Луне, они создали современный униполярный мир. 
Когда сегодня мы задаёмся вопросом, в какие средства это обошлось, может быть, стоит подумать над другим: а какова вообще цена господства над умами, душами, цена того, что называется онтологическим превосходством, которое мы получили в начале 1960-х, а США – в конце того же десятилетия? 

С некоторых пор такое превосходство человечество стало измерять обыкновенными деньгами. Однако всегда существовало понятие “капитализации территорий”. 

Территория столицы сверхдержавы, скажем, стоит дороже, чем “всего лишь” территория столицы страны рангом пониже. И,подсчитывая со вздохами, сколько мы “ухнули” в космос, неплохо бы выяснить, сколько мы от него в смысле капитализации в своё время получили. 
СССР всегда был не очень развитой страной, но был в истории момент, когда наша страна стоила безумно дорого, потому что она умела то, чего не умели другие. А вот когда она перестала доказывать свои возможности, цена территории нашей страны сильно упала. И сегодня формула нашего возрождения проста: хотите иметь богатую и сильную Россию – пусть она поставит свой флаг там, где других флагов ещё не было. Это и есть вопрос конверсии космических исследований в политические преимущества. Сегодня мы пытаемся быть сильными, продавая нефть. Продавать нефть можно долго, но потом, как говорится, деньги кончатся, а позор останется. 

Продавая нефть, мы продаём прошлое, а вкладываясь в космос, покупаем будущее. 

Неотвратимо надвигается 12 апреля 2011 года, пятидесятилетие первого пилотируемого космического полёта. Поскольку это поистине историческое событие состоялось в СССР, то юридическим правопреемником той победы является Россия, а реальными правопреемниками ещё и Украина с Казахстаном. Три крупных осколка бывшей советской империи. Могут ли они объединиться, чтобы реализовать новый прорыв в космос, о котором я говорю? 

Россия владеет корпорацией “Роскосмос”, которая довольно успешно развивается в последние годы, в том числе на фоне регулярных неудач США в запусках челноков. Корпорация начала разработку нового космического корабля, я видел проект и могу сказать, что этот аппарат лучше своей репутации. На вид инноваций не так много, как хотелось бы. Но, заглянув внутрь, выясняешь, что это совершенно новая разработка, аппарат другого класса, нежели традиционный “Союз”. Если предположить, что его действительно удастся довести “до металла” – это будет отличный шаг в освоении космоса. 

Далее – у Казахстана есть Байконур, очень важный элемент бывшей космической программы. Чтобы превратить наш космодром Восточный в нечто аналогичное Байконуру, нужны не только большие деньги, которые можно найти, но и время, которое взять неоткуда. И совершенно понятно, что интеграция “Роскосмоса” и Байконура станет разумным и единственно возможным шагом для нового космического рывка. Есть, наконец, Украина с её “живыми” КБ и производственными мощностями – это третий большой элемент бывшего советского космического комплекса. Способны ли мы три эти элемента интегрировать, как это было сделано когда-то? Если да, то может возникнуть уникальная структура. 

Правда, предвижу опасения. Меня могут спросить: а наше нынешнее общество способно вообще на подобный рывок? Его моральное состояние, уровень его идеологии позволяют совершить прорыв? Нашим людям есть с чем идти в космос? 
Если с человеком обращаться так, будто он имеет право на принятие решений, он через некоторое время начнёт осознавать, что такое право у него действительно есть. Никогда не бывает объективной оценка общества и его возможностей. Если мы решим одну великую задачу – прорыв в космос, к новым знаниям и технологиям, то, уверяю вас, неожиданно выяснится, что у нас откудато вдруг появились другое общество, другая власть, другой народ. Если человек нашёл в себе силы на подвиг, к нему все начинают относиться по-другому. 
Ещё живы поколения тех, кто помнит СССР. Их много, таких людей, и это не только моё поколение, но и те, кто постарше. Они прекрасно понимают, зачем работали и зачем сегодня работают. Есть те, кто начал формироваться в “нулевые” годы и через тяжёлые девяностые не прошёл, – у них тоже сильная позиция. Они прекрасно осознают, что смогут найти себе достойное “место под солнцем”, только если в мире появятся новые зоны деятельности. Потому что все прежние ниши заняты моим поколением. Молодёжь ищет свободные пространства, перспективные масштабные проекты, новые возможности проявить себя. 

Играть на цивилизационном поле можно почти всегда. Пока есть воля к борьбе, надо бороться. Иначе мы попадаем в очень тяжёлую геополитическую позицию. 

Если упустим “космический” шанс для подъёма страны, открываются два варианта. Хороший – если мы находим другую сферу, где можем стать лучшими. Плохой – не находим ничего и плывём, как нынче, по течению. В этом случае мы можем какое-то время продолжать играть в очень тяжёлой позиции, может быть, не опустим руки и сумеем в этой позиции совершить парутройку спасающих ходов. Но это будут единственные ходы в сложнейшей позиции. Нет гарантии, что нам удастся их сделать. 

Спасибо нашим отцам и дедам, создавшим космический плацдарм в 1961 году, благодаря чему у нас есть шанс организовать атаку, а не пытаться найти комбинационную ничью.

Сергей Переслегин Писатель, футуролог

Источник: Эхо планеты.

Обновления будут добавляться каждую неделю, потому если вам интересно, то о чём мы пишем, подпишитесь на RSS рассылку.

Для получения прав автора или просто для общения можно написать на этот email.