В то время Сарпи было пятьдесят три года, и с четырнадцати лет он был монахом-сервитом. В молодости он был придворным богословом герцога Мантуанского, а в 1575 году вернулся в Венецию и четыре года спустя его назначают главным поверенным ордена. Уже тогда он был знаменит своей учёностью, которая далеко простиралась за сферы духовного. Ему приписывали открытие кровообращения за четверть века до Гарвея (без сомнения именно Сарпи открыл клапаны в венах). Как оптик Сарпи заслужил благодарность самого Галилея, который преподавал в Падуанском университете между 1592 и 1610 годами и выражал признательность “mio padre e maestro Sarpi” за помощь в создании телескопа (они часто встречались в Венеции во дворе, который теперь известен как Корнер-Мантиненьо, на Большом канале. В то время он был собственностью братьев Морозини, которые превратили его в подобие научной академии). А вот отзыв сера Генри Уоттона о Паоло Сарпи:

Превосходен в точных науках, в академическом и полемическом богословии; потрясающий математик даже в наиболее трудных для понимания частях этой науки, и ещё к тому же такой знаток истории растений, как если бы он никогда не читал никаких книг, кроме самой Природы. Наконец, великий канонист, именно в этой области он обычно служил государству, и несомненно во время папского отлучения государство получило основную помощь от него.

Сарпи, назначенный официальным советником сената, написал ответ республики на первое папское бреве, которое касалось церковной собственности. Тон послания был почтительный, но весьма решительный, стиль краткий и лаконичный, каждое слово имело значение. Оно гласило:

Государи по божественному промыслу, изменить который не может никакая людская власть, призваны устанавливать мирские законы на территории, им подвластной, и в пределах их; здесь нет причин для замечаний Вашего Святейшества, поскольку обсуждаемые вопросы являются не духовными, но светскими.

Второе папское бреве, касающееся двух преступных священников, пришло в конце февраля; на него Сарпи также дал обоснованный и продуманный ответ. Но папа не стал отвечать на доводы, которые, как он писал, “воняли ересью”. 16 апреля он объявил на консистории, что если Венеция не подчинится полностью в течении 24 дней, то интердикт вступит в силу; 17 апреля с этой целью было повсеместно обнародовано увещательное послание. Однако Венеция не стала ждать, пока её срок истечёт. 6 мая Леонардо Дона поставил свою печать на эдикт, обращённый ко всем патриархам, архиепископам, епископам, викариям, аббатам и приорам на территории республики. Он, дож Венеции, который в светских делах не признаёт высшей власти, кроме самого Господа Бога, и чей долг обеспечивать мир и спокойствие в государстве, заявляет торжественный протест перед лицом всемогущего Бога и всего мира, что он приложил все возможные усилия, чтобы придти к взаимопониманию с его святейшеством папой. Однако, поскольку Его Святейшество остался глухим и взамен выпустил публичное увещательное письмо “вопреки здравому смыслу и вопреки учению Священного писания, Отцов Церкви и священных канонов, с предубеждением против мирской власти, дарованной Богом и против свободы государства, и в ущерб мирной жизни и имуществу, которыми с Божьего благословения обладают его верные подданные“, это увещательное письмо было официально объявлено не имеющим никакой силы. Поэтому дож умолял духовенство продолжать заботиться о душах верующих и служить мессу, так как “самым твёрдым намерением республики было сохранить святую апостольскую веру и обряды Святой Римской церкви“.

Затем дож по совету Сарпи изгнал всех иезуитов, театинцев и капуцинов с территории республики и отпустил папского нунция со словами:

Монсиньор! Вы должны знать, что мы, каждый из нас, непоколебимы и убеждены в своей правоте, и не только правительство, но вся знать и народ нашего государства. Мы не придаём значения вашему отлучению: оно для нас ничего не значит. А теперь подумайте куда приведёт такое решение папы, если нашему примеру последуют другие.

Это не было пустой бравадой. Твёрдо убеждённые в своей правоте венецианцы не испытывали никакого благоговейного страха и собирались драться решительно. Так, рассказывают историю об одном приходском священнике, который отказался служить вечерню и, проснувшись утром, обнаружил виселицу у дверей своей церкви. После чего службы возобновились в тот же день, намёк был понят. Другой, лучше документированный случай касался викария в Падуе, который, получив приказ отдать письма, полученные из Рима, ответил, что он сделает так, как ему подскажет святой дух. Венецианский правитель ответил, что Святой Дух уже подсказал Совету десяти вешать всех, кто не подчиняется. Естественно, что письма были немедленно отданы.

Это было не первое отлучение Венеции от церкви (первое в 1284 году, второе в 1309 и ещё одно в 1483). Но этот случай отличался от всех предыдущих, так как Венеция специально ограничила своё сопротивление мирскими рамками. В духовном же аспекте она не желала ничего иного как только оставаться верной слугой церкви. Это было ново: старая проблема разделения церковной и светской юрисдикций предстала в новом свете. Противостояние активно обсуждалась во всех странах христианского Запада.

Тем временем Паоло Сарпи писал бесчисленные письма, вёл дебаты, проповедовал, спорил, старался всё более чётко провести границу между властью церкви и властью земных государей. Для одних Сарпи представлялся святым, для других дьяволом. В Венеции люди падали ниц и целовали ему ноги; в Риме и Мадриде его работы публично сжигались. Неизбежно его призвали на суд инквизиции: конечно же он отказался явиться. Тем временем он достиг славы полностью затмевающей ту, которую обрёл благодаря научным, историческим и богословским трудам.

Понятно, что такой вопрос не может оставаться чисто теоретическим. Страна так же разделиись по лагерям. Испания, конечно же, была на стороне папы; Англия и Голландия предложили свою активную поддержку Венеции.Король Франции Генрих IV не мог заявить о своей позиции открыто, но всё же дал понять Венеции на чьей он стороне и предложил свои услуги в качестве посредника. Но к тому времени позиции республики стали ещё сильнее. Благодаря блестящей защите Сарпи её позиция нашла поддержку в значительно более широком кругу, чем ожидалось. Её религиозная жизнь шла своим чередом, церкви были заполнены людьми даже больше чем раньше. Был только один источник для тревог: папа может попытаться навязать свою власть силой, опираясь на испанские пики и аркебузы. Потому Венеция была готова придти к соглашению, но на своих условиях.

Папа Павел и его курия оказались перед лицом ужасной правды. Отлучение не принесло результатов, на которые они рассчитывали. Самое страшное оружие в папском арсенале, одной угрозы применить которое в Средние века было достаточно, чтобы ставить на колени королей, утратило свою мощь, и об этом узнал весь мир. Неприятные последствия для папского престижа множились с каждым днём пока действовал это нелепый приговор.

Предложение Франции о посредничестве было принято, и переговоры начались. Венеция, руководствуясь советами Сарпи, запросила много.  Например, она наотрез отказалась просить о снятии анафемы. Любая подобная просьба должна исходить от короля Франции, и в таком случае республика позволит, чтобы её ассоциировали с ним; дальше этого она не пойдёт. Что касается двух преступников, то как только анафема будет снята, республика передаст их французскому послу в знак уважения к королю, но сохраняя за собой право судить и наказывать их. Венеция отказывается допустить на свою территорию иезуитов. Другие изгнанные ордена, за исключением определённых лиц, могут вернуться, но это не будет прописано в письменном виде. В заключение было тщательно подготовлено постановление, в котором говорилось, что ввиду того, что папа изменил точку зрения и отменил приговор, Венеция, в свою очередь, аннулирует свой протест. В постановлении, однако, не было ни слова, позволяющего предположить, что республика хоть как-то признаёт свою вину или сожалеет о своих действиях.

Таким образом, в апреле 1607 года отлучение было отменено. Оно было последним в истории церкви; урок, преподанный Венецией, стал вечным предупреждением, и ни один папа больше не осмелился рисковать, а папская власть над католической Европой уже никогда не стала прежней.

Но снятие отлучения не означало примирения в иных, неявных аспектах. Папа Павел V был публично унижен и душа его жаждала мести. Мести прежде всего человеку, которому он был обязан своим поражением – Паоло Сарпи.

Сарпи не сразу оставил свою должность после возобновления нормальных отношений с Римом. Для него находилась работа, и он продолжал совершать ежедневную пешую прогулку из монастыря сервитов во Дворец Дожей, отмахиваясь от всех предупреждений, что его жизнь может быть в опасности. 25 октября 1607 года после полудня, когда Сарпи возвращался в монастырь, на ступенях моста Санта-Фоска на него напали убийцы которые несколько раз ударили его ножом – два раза в шею и один раз в голову. Нож, войдя в правое ухо, глубоко застрял в скуле. Но Сарпи, несмотря на слабое здоровье, оправился от ран. Убийцы, которых удалось опознать, бежали в Рим, где им не было предъявлено никаких обвинений.

После этого случая Сарпи, хоть и оказался от предложенного ему дома на Пьяцце, но согласился совершать свои ежедневные путешествия в гондоле и разрешил построить закрытый проход от дверей монастыря до пристани. Несмотря на эти предосторожности, на него ещё дважды покушались, причём один раз прямо в монастыре. Но каждый раз удача была на стороне Сарпи. В итоге он умер в своей постели рано утром 15 января 1623 года. Его последними словами были “Esto perpetua“  -  “Пусть она живёт вечно“, – те, кто их слышал, решили, что они относятся к республике, которой он служил так успешно.

Но месть папы преследовала его и в могиле. Когда сенат предложил поставить памятник в его честь, папский нунций стал яростно возражать, грозя, что в этом случае церковь объявит этого монаха нераскаявшимся еретиком. Только в 1892 году была возведена бронзовая статуя в самом центре кампо Санта-Фоска, в шаге от того места, где Сарпи так близко разминулся со смертью.

Паоло Сарпи был похоронен в монастырской церкви, откуда в 1828 году его останки были перемещены в церковь Сан Микеле.

По книге Джона Норвича “История Венецианской республики”

Written by gavrilaf

Здесь заключалась проблема. Герцоги Феррарские не были достаточно сильны, чтобы причинить Венеции неприятности, но могущественный папа у самых границ, контролирующий крайне важную дельту реки По, – совсем другое дело. С другой стороны, если отказать Клименту в помощи, он вполне мог обратить оружие против самой Венеции. Испания, давний недруг республики, тут же выступила бы на стороне папы и последующая война могла привести к крайне опасным последствиям. Республика решила дать уклончивый ответ, указав посланнику папы, что первой необходимостью всегда был мир в Италии и что подобные проблемы лучше решать с помощью дипломатии, предложив посреднические услуги.

Но ситуация  быстро разрешилась сама собой. В январе 1598 года дон Чезаре отдал Феррару, испугавшись отлучения от церкви. Обрадованный успехом, папа лично прибыл в Феррару, чтобы вступить в обладание своей новой провинцией.

Но разногласия с папой на этом не закончились. Сначала Климент предпринял попытки уменьшить контроль республики над местным духовенством, затем заявил протест, когда Венеция наняла некоего Марко Шарра, отлучённого от церкви, для борьбы с хорватскими пиратами ускоками, далее последовал конфликт по поводу границ и навигации на реке По, затем папа возмутился, когда Венеция собралась обложить налогом духовенство Брешии, на равне с остальными горожанами, на восстановление крепостных укреплений. В 1600 году последовал новый, ещё более серьёзный конфликт и снова по поводу юрисдикции. Дело касалось небольшого городка Ченеда (сейчас это часть города Витторио-Венето), который, хотя и принадлежал Венеции последние 200 лет, фактически находился под управлением местного епоскопа с раннего Средневековья. Это подтолкнуло папу написать епископу Ченеды письмо, в котором он отвергал власть Венеции и требовал, чтобы все апелляции в будущем отправлялись в Рим, под угрозой отлучения от церкви. В последующем споре Венеция заняла очень жёсткую позицию, так как был затронут принципиальный для неё вопрос. Клименту пришлось уступить. Это были первые раскаты грома, предвещающие будущую грозу.

В начале XVII века становилось всё более очевидным, что религиозная терпимость Венеции вызывает всё большее раздражение у Рима. С распространением Реформации по Европе и, в частности, с обнародованием в 1598 году Нантского эдикта, в котором Генрих IV предоставил французским протестантам свободу вероисповедания и равные с католиками права, Рим постоянно усиливал давление, чтобы заставить католические правительства подчиниться папскому контролю. Венеция категорически отказалась покориться.

Проблема была в том, что вопрос, который папа называл духовным, Венеция считала исключительно политическим. Республика чтила католические доктрины, но не могла рисковать политической независимостью. Кроме того, любая дискриминация неизбежно вредит международной торговле, от которой зависело само существование Венеции.

Хотя Климент VII продолжал интриговать, Венеция одержала несколько побед. Ченеда была одной из них. Другая относилась к 1596 году, когда специальный конкордат предоставил венецианским книгопродавцам и печатникам право на определённых условиях работать с книгами, входящими в Index Expurgatorius (Список книг запрещённых для чтения католиками, или разрешённых только после соответствующих исправлений. Впервые утверждён в 1557 году папой Павлом IV, официально отменён только в 1966 году. Являлся реакцией на распространение идей Реформации). В конечном итоге этим правом практически не пользовались, но важен сам прецедент. Республика, не обращая внимания на протесты папы, позволила протестантским купцам и ремесленникам из швейцарского кантона Грисонс обосноваться на её территории. Она также стойко защищала свободу вероисповедания иностранных дипломатов. Когда в 1604 году Венецию упрекали за разрешение сэру Генри Уоттону ввозить протестантские молитвенники и проводить англиканские службы в своей личной часовне, она послала в Рим твёрдый ответ: “Республика никоим образом не может обыскивать багаж английского посла, о котором известно, что он ведёт спокойную и безупречную жизнь и не замешан в каких бы то ни было скандалах”.

В марте 1605 года папа Климент умер, и – после правления Льва XI, которое продолжалось всего 26 дней и не было примечательно ничем другим – на папский престол взошёл Павел V. Камилло Боргезе, несмотря на выдающуюся церковную карьеру, похоже был искренне удивлён своим избранием, которое он мог объяснить только как знак свыше, данный ему, чтобы уничтожить ересь и устанавливать верховную власть церкви, согласно букве канонического права. Папские легаты стали всё чаще добиваться аудиенций у дожа, чтобы возражать и протестовать против проводимой им церковной политики. Почему сенат запретил возведение новых церковных зданий в городе без специального разрешения? Почему он запретил отчуждение светской недвижимости в пользу церкви, таким образом лишая её выгодного наследства от благочестивых венецианских семейств? Венеция тщетно возражала, что стало невозможно содержать даже существующие церкви и монастыри, которые заняли половину территории города. А после указа папы Климента, согласно которому церковная собственность не может быть продана мирянам, соответствующий закон стал просто необходим. Но аргументы просто не принимались во внимание, и папские послания стали приобретать угрожающий характер. Не помогло даже возведение семейства Боргезе в ранг венецианских аристократов. На короткое время папа сменил гнев на милость,но покров любезности не мог держаться долго. Не прошло и года с момента избрания Павла V, как произошли события, ускорившие надвигающийся кризис.

Два мнимых священника Скипио Сарачени и Маркантонио Брандолина (как потом оказалось они никогда не получали духовного сана) с промежутком в месяц предстали перед Советом десяти. Первый – за посягательства на честь своей племянницы, публичную клевету и оскорбления в её честь, а второй за мошенничество, изнасилование и убийство. В каждом случае Совет десяти приказал немедленно провести расследование и, когда оба обвиняемых оказались действительно виновны, взял на себя ответственность судить и наказать обоих преступников. Тотчас же папа забыл о своём возведении в венецианский дворянский чин и снова перешёл в наступление. Эти двое обвиняемых, поскольку принадлежат к духовенству, находятся вне юрисдикции республики, которая не имеет права держать их в тюрьме. Они немедленно должны быть переданы церковным властям, которые затем предпримут любые действия, которые сочтут нужными.

До конца очени 1605 года продолжался спор. В середине декабря для разрешения критической ситуации Венеция назначила своим представителем в Риме Леонардо Дона, опытного дипломата, который представлял республику в Константинополе и в Испании. Но было поздно. Дона был ещё на пути через Апеннины, когда папа приказал отправить в Венецию два послания. Одно касалось церковной собственности, другое – дел Сарачени и Брандолина. Если Венеция тотчас же не отдаст двух узников, то будет отлучена от церкви.

Послание было вручено рождественским утром, потому его вскрыли не сразу. Тем же вечером умер старый дож, и письмо не прочли до тех пор, пока не избрали его приемника. Им стал никто иной как сам Леонардо Дона. Его отозвали назад из Рима и именно он распечатал папский ультиматум. К тому времени сообщение находилось в Венеции уже больше 15 дней. Посколько о капитуляции не шло и речи, республика должна была приготовиться к противостоянию. Время дипломатии прошло, теперь битву нужно было перенести во вражеский лагерь. Павел V, как было хорошо известно, считал себя юристом, и Венеции для защиты был нужен знаток канонического права, который также был бы богословом, диалектиком, политиком, философом и знатоком церковной истории.

Сенат не колебался. Он пригласил Паоло Сарпи.

По книги Джона Норвича “История Венецианской республики”

Written by gavrilaf

В начале XIII в. калабрийский монах Иоахим Флорский переработал милленаристский миф и сделал его взрывоопасным, так что на протяжении всего столетия он будоражил часть духовенства и широкие слои мирян. Доктрина Иоахима построена на религиозном делении истории на три эпохи. Первая из них завершилась, вторая близка к завершению, а третья, возвещенная Апокалипсисом, скоро должна наступить. Иоахим Флорский назвал даже дату ее начала  — 1260 г. Существенно то, что иоахимитская доктрина обладала большой разрушительной силой. Для Иоахима и его последователей церковь разложилась и вместе с существующим миром была осуждена. Она должна была уступить место новой церкви, церкви праведников, отрекающейся от богатства и устанавливающей царство равенства и духовной чистоты. Особенно важно то, что, опуская бесконечные теологические тонкости и, по существу, очень консервативный мистицизм, многочисленные его последователи из клириков и мирян брали от этой доктрины лишь антиклерикальные, антифеодальные и эгалитаристские пророчества. Это учение имело такой резонанс, что король Людовик Святой, внимательно следивший за религиозными движениями, прежде чем отправиться в Святую землю, посетил францисканца-иоахимита Гуго де Диня, который уединился в местечке Йер в Провансе, привлекая к себе массы людей. Иоахимизм, сотрясавший в середине века Парижский университет, пережил, как известно, 1260 год, воодушевляя некоторые объявленные еретическими группировки францисканцев-спиритуалов, а затем братиков. Один из них, Пьер-Жан Олив, написал в конце XIII в. комментарий к Апокалипсису, а другой, Якопоне да Тоди, составил сборник «Laudi», являющийся вершиной средневековой религиозной поэзии.

Милленаризм иоахимитского толка соединился в XIII в. с античным представлением о золотом веке, веке полного равенства, не знающего властей и деления на социальные классы, воспроизведенном Жаном де Меном во второй части “Романа о Розе”. Текст очень интересен и заслуживает цитирования, так как во многом предвосхищает труды более поздних утопистов.

“Некогда, во времена наших предков, как свидетельствуют писания древних, люди любили друг друга чистой и верной любовью, а не сластолюбивой и корыстной, и потому в мире царила доброта… Земля не была тогда возделанной, а оставалась украшенной дарами Бога и плодоносила сама по себе, обеспечивая всех пропитанием”.

Далее идет описание почти в духе Руссо первоначального счастливого существования благодаря равенству людей.

“Ни короли, ни князья в те времена еще не покушались преступно на чужое добро. Все были равны и ничего не имели в собственности; они хорошо знали, что любовь и власть никогда не живут дружно и не сосуществуют”.

Затем он разворачивает критику социального и политического порядка.

“«Древние люди жили сообща, не зная ни принуждения, ни цепей, мирно и честно, и они не отдали бы свою свободу за все золото Аравии или Фригии. Они не пускались в паломничества и не покидали своей страны, чтобы узнать чужие края; Ясон еще не построил своего судна и не отправился в море за золотым руном…

Но появилась Ложь с копьем наперевес, а с нею Грех и Несчастье, которые не знают меры; Гордыня, столь же презирающая меру, явилась со своей свитой — Алчностью, Завистью, Сластолюбием и прочими пороками. Они выпустили из преисподней Бедность, о которой до сих пор никто не знал. Да будет проклят тот ненавистный день, когда на земле появилась Бедность!…

Вскоре эти злодеи из ненависти и зависти к людскому счастью завоевали всю землю, посеяв раздоры, распри, споры, тяжбы, злословие, злонамеренность, мстительность и войны; обезумев от жажды золота, они вспороли землю, чтобы вытащить из ее чрева скрытые сокровища, драгоценные металлы и камни…

И как только род людской оказался во власти этой банды, он переменился; люди стали творить зло, распространяя ложь и обман, они привязались к собственности и разделили даже землю, установив границы, а затем начали сражаться за нее и захватывать кто сколько может; самым сильным достались и самые большие доли…”

А вот зарождение политической власти в представлении Жана де Мена.

“Тогда потребовалось, чтобы был кто-то охраняющий жилища, преследующий злодеев и вершащий правосудие, чью власть никто не смел бы оспаривать. И люди собрались, чтобы выбрать его. Они нашли промеж себя самого представительного, ширококостного, коренастого и сильного мужа и поставили его государем и сеньором. Тот поклялся хранить справедливость и защищать их дома при условии, что каждый выделит ему из своего добра средства на жизнь, и все согласились… Потребовалось вновь собрать народ, чтобы сделать раскладку поборов и выделить государю служащих. Так все были обложены поборами и стали платить ему, а кроме того, ему были уступлены обширные земельные владения. Таково происхождение земных королей и князей…

А к тому времени люди скопили сокровища. Из золота, серебра и других металлов они стали делать посуду, кольца, пояса, застежки, монеты, а из крепкого железа — оружие: ножи, мечи, копья, кольчуги, и все для того, чтобы сражаться со своими ближними. В то же время они возвели башни и стены из тесаных камней, укрепили города и замки и отстроили большие дворцы, ибо владевшие всем этим богатством испытывали сильный страх, как бы у них его не похитили хитростью или силой. И с тех пор несчастные люди стали достойны сожаленья, ибо не знали больше покоя после того, как присвоили себе то, что ранее было общим, как солнце и воздух”.

Таким образом, милленаризм с его ожиданием возврата золотого века был средневековой формой веры в возможность общества без классов и государства, где не будет места ни королям, ни князьям, ни сеньорам.

Низвести небесное блаженство на землю, обрести здесь небесный Иерусалим — такова была мечта многих на средневековом Западе. Этот миф,  несмотря на всю свою замаскированность и неприятие его официальной церковью, переворачивал души и сердца людей; он обнажил глубинные пласты психологии народных масс Средневековья, напряженность их экономического и физического бытия, подчиненного таким постоянным факторам их сущестования, как капризы природы, голод и эпидемии; он стал выражением бунта против социального порядка, подавляющего слабых, и против заинтересованной в этом порядке и выступающей его гарантом церкви. В своих мечтах, по сути религиозных, эти люди уповали на то, что небеса сойдут на землю, и произойти это должно после невыразимых страданий.

Это беспокойное желание найти во глубине веков новый мир не допускало поиска действительного обновления. Золотой век средневековых людей лежал у истоков прошлого. Их будущее было давно прошедшим. И они продвигались вперед с обращенным назад взором.

Цитируется по книге Жака ле Гоффа “Цивилизация средневекового запада”.

Дополнительная информация:

Христианский милленаризм

Сайт посвящённый “Роману о Розе”

P.S.

Несмотря на простоту и мистицизм текста, нельзя не обратить внимание на достаточно зрелые представления автора “Романа о Розе” на многие социальные явления.