С самого начала Деметрий не смог добиться полной блокады Родоса. Уже в первые дни его пребывания под городом местные жители захватили несколько вражеских судов используя преимущества в скорости своих кораблей. Хотя, как мы увидим, Деметрий и проникнет во внешнюю гавань города, его адмиралы не смогут наладить надлежащего патрулирования прилегающих к острову вод, в результате чего на Родос будут прибывать подкрепления из Египта, а каперские эскадры островитян станут угрожать сообщениям экспедиционной армии.

Единственным объяснением этому может быть время года, когда происходила осада: осенью и зимой воды вокруг Родоса неспокойны, и флот Деметрия, видимо, предпочитал без нужды не выходить в открытое море.

Время года для осады было выбрано ошибочно; последствия этой ошибки Деметрий ощутил достаточно скоро. Тем не менее, первый удар молодой царь нанес именно со стороны моря.

Город Родос располагается в крайней северо-восточной части одноименного острова. Он был образован в 411 году до н. э. путем слияния трех дорийских городов — Линда, Иалиса и Камира — в одно поселение. Планировку города разработал знаменитый архитектор Гипподам Милетский, поэтому она имела «правильный» характер: основные улицы пересекали друг друга под прямым углом. При взгляде сверху Родос имел форму полуовала, и со всех сторон его окружали стены с многочисленными башнями. Наиболее высокими и крепкими они были на южной стороне, обращенной в сторону суши. Морская граница города в некоторых местах и так была недоступна из-за крутизны берега.

Родос имел две гавани. Внутренняя, естественная, предназначалась исключительно для военного флота, и вход в нее был перегорожен тяжелой железной цепью. Внешнюю, искусственную, образовывали два мола, которые охватывали пространство до 350 м в диаметре. Молы не были укреплены, однако выход на берег из внешней гавани запирала стена.

Скалистую высоту на юго-западе, командующую над городом, занимал акрополь. Рядом с ним находился театр, который сам мог являться удобным оборонительным пунктом. Предместья перед крепостной стеной были уничтожены, чтобы не стать укрытиями для штурмующих.

Деметрий полагал, что, заняв гавань, он вынудит город к капитуляции. Стены здесь были ниже, и за ними не имелось места для возведения новых укрепленных линий. К тому же, захватив порт, Деметрий прерывал все сообщения между городом и остальным миром. Неудивительно, что через некоторое время после высадки он послал свои осадные машины именно сюда.

Его инженерами было создано несколько плавучих устройств, которые должны были подготовить штурм. На двух плотах находились «черепахи», уберегавшие осаждавших от обстрела. Рядом с ними на других плотах, скрепленных цепями, возвышались две четырехэтажные осадные башни, снабженные тяжелыми орудиями. С целью защиты буксирующих эти сооружения лодок перед ними создали плавучий частокол из кольев длиной около 1,5 м. Для борьбы с живой силой противника черепахи и башни сопровождало множество своеобразных гребных канонерок — небольших судов, вооруженных легкими катапультами и стрелометами, которые были снабжены навесами; их экипажи вела огонь через амбразуры, закрывавшиеся в случае необходимости щитами или тяжелыми «шторами».

Некоторое время волнение на море позволяло действовать только канонеркам Деметрия; когда же оно улеглось в большую гавань вошли и главные осадные сооружения. Для того, чтобы противостоять им, родосцы, пытавшиеся в это время нарастить стены в гавани, соорудили две батареи тяжелых камнеметов: одну — на моле, другую же — на транспортных судах, отведенных к входу во внутреннюю гавань.

Началась настоящая артиллерийская дуэль, во время которой Деметрий добился преимущества. По крайней мере, его легкие катапульты действовали настолько успешно, что родосцы не смогли помешать высадке на окончании мола 400 человек, соорудивших импровизированное укрепление всего в 250 шагах от родосских стен. Впрочем, преимущество малоазийцев было не настолько велико, чтобы в тот же день добиться решающего успеха. Вечером Деметрий приказал отвести свои черепахи и башни из гавани. Заметив этот маневр, родосцы попытались поджечь осадные сооружения при помощи брандеров. Однако плавучий частокол горящим лодкам преодолеть не удалось, и добровольцам, направлявшим их, пришлось спасаться вплавь.

В течение почти двух недель осадные башни Деметрия входили в гавань, действуя против «батарей» осажденных и стен в гавани. Чтобы заставить родосцев разбросать свои силы, царь направил отряды легких войск для занятия всех укрепленных пунктов на острове. В то же время главные силы десантного корпуса постоянно держали сухопутный фронт города под угрозой штурма.

На тринадцатый день тяжелые камнеметы, действовавшие с осадных башен, сумели проломить стену в гавани. Это было выдающимся успехом, так как в большинстве случаев для создания бреши требовалось воздействие таранов. Дежурный штурмовой отряд устремился на лодках к образовавшемуся пролому, однако генералы Деметрия совершили очевидный просчет: штурмовая группа оказалась слишком мала, а резервы располагались недостаточно близко к месту прорыва.

В результате первый отряд Деметрия был почти полностью уничтожен численно превосходящими силами родосцев. Лишь когда подоспели резервы, на берегу завязалась настоящая битва. В то же время по приказу царя началась атака и сухопутного фронта города.

Но благоприятный момент оказался упущен. Воины Деметрия, столпившиеся на узком пятачке перед стенами гавани, несли большие потери, место пролома было взято под перекрестный огонь монанконов с соседних башен. Родосцы сосредоточили здесь достаточные силы, чтобы отбросить неприятеля. Штурм же сухопутной стены, не подготовленный осадными средствами, не представлял для горожан реальной угрозы.

Вечером царь отдал приказ отвести из гавани остатки штурмующих, а также вернул в лагерь осадные башни. После многодневного воздействия камнеметов осажденных они требовали ремонта.

Спустя неделю атака на морской фронт Родоса получила продолжение. На этот раз Деметрий планировал уничтожить военный флот обороняющихся, укрытый в малой (внутренней) гавани. Тяжёлая артиллерия осадных башен, приблизившихся к порту, начала обстрел родосских триер и пентер зажигательными снарядами, в то время как орудия меньших калибров очищали от защитников города стены и башни. Когда на кораблях осажденных начался пожар они решились на отчаянную вылазку.

Три лучших судна родосцев с экипажами, составленными из добровольцев, вышли из малой гавани. Им сопутствовала неожиданная удача. Разогнав свои корабли, они прорвали плавучий частокол, после чего башни и черепахи Де-метрия оказались беззащитны. Ударами таранов родосцы нанесли двум из них таких повреждения, что те начали тонуть. Осаждающие отчаянно пытались спасти оставшиеся сооружения, буксируя их к выходу из гавани. Родосцы преследовали отступающих, но когда вышли в открытое море, сами были атакованы судами Деметрия. Обстрелянная из камнеметов, а затем поврежденная таранами, первая триера осажденных попала в руки неприятеля. В плену оказался и командовавший вылазкой наварх Эксекест. Два остальных родосских корабля, также поврежденных, успели вернуться во внутреннюю гавань.

Эта неудача не охладила пыла Деметрия. Он по-прежнему считал, что занятие порта заставит город капитулировать, и приказал соорудить еще большую плавучую башню: достаточно высокую, чтобы обстреливать улицы, прилегающие к гаваням, по которым родосцы перебрасывали подкрепления, достаточно массивную, чтобы выдержать огонь осажденных, и достаточно вместительную для штурмовых групп и нескольких батарей тяжелых камнеметов. Царские инженеры успешно решили эту задачу, однако планы Деметрия были спутаны осенней погодой. Когда башню начали буксировать к гавани, поднялась буря. Хотя само циклопическое сооружение долгое время выдерживало натиск непогоды, волны захлестнули буксиры, и те начали тонуть. Было ясно, что при подобном волнении наступление на Родос со стороны моря обречено на неудачу.

В тот же день, заметив, что дежурившие у входа в гавань боевые корабли Деметрия спасаются от непогоды в бухте, где расположен царский лагерь, горожане атаковали неприятельское укрепление на молу. После короткого сопротивления оставленный на произвол судьбы отряд капитулировал.

Более того, с наступлением непогоды флот Антигонидов уже не мог вести действенную блокаду Родоса. Вскоре после неудачи третьего штурма в город прибыли 500 солдат от Птолемея, набранные главным образом из родосцев, служивших в Египте. Помощь оказывали и некоторые города, лежавшие на малоазийском побережье — в частности, Книд.

Однако Деметрий не признавал никаких препятствий. После неудачи морских атак он решил перенести центр операций на сушу. Под личным руководством царя талантливым инженером Эпимахом возводились новые осадные сооружения, поражавшие воображение современников. Как указывают античные авторы, грандиозный размах этих орудий приводил в восхищение даже противников Деметрия.

В царском лагере была сооружена гелепола, для чего вырубили большинство садов и рощ, лежавших вокруг города. Над ее созданием трудилось 30 000 человек из числа лагерных рабочих, гребцов с кораблей и солдат. Дабы свести до минимума опасность поджога башни, Деметрий приказал обить ее листами свинца и железа. Амбразуры для орудий закрывались, как и на канонерках, щитами или тяжелыми завесами.

Помимо гелеполы царские инженеры создали несколько «черепах». Одни несли тараны, другие должны были прикрывать земляные работы. Строили и длинные передвижные галереи, которые соединили бы черепахи и гелеполу с лагерем.

В течение всей зимы, пока создавались эти осадные орудия, флотский экипаж под прикрытием подвижных щитов расчистил местность. На этом (вероятно, юго-западном) участке оборонительного пояса Родоса под ударом оказалась стена длиной около 1000 шагов. Хотя здесь имелось семь башен, на которых располагались орудия различных калибров, осажденным было ясно, что последние не смогут справиться с гелеполой. Чтобы максимально затруднить проникновение в город, горожане начали возводить позади угрожаемого участка вторую стену, для чего разобрали театр ближайшие к опасному участку дома и некоторые храмы. Одновременно, пользуясь той же непогодой, девять боевых кораблей родосцев прорвали блокаду и начали нападать на караваны судов с продовольствием, направлявшиеся в лагерь Деметрия. Хотя им не удалось вызвать сколь-нибудь значительных перебоев в снабжении десантных войск, успехи родосских крейсерских отрядов подняли моральный дух осажденных.

Пока внимание родосцев было отвлечено возведением гелеполы и приготовлениями к ее использованию, инженеры Деметрия сумели проложить в скалистом грунте острова подземный ход. Он уже практически достиг стены, однако перебежчик из царского лагеря сообщил об этом осажденным. В результате последние вырыли вдоль тыльной стороны укреплений глубокий ров и, определив место, где проводились вражеские работы, провели контргалерею. Поскольку разрушить стену при помощи подкопа не удалось, офицеры Деметрия попытались подкупить начальника отряда, который дежурил в родосской галерее, однако были обмануты защитниками города и попали в плен.

Лишь после этого царь отдал приказ начать штурм города. Под рев боевых труб осадные машины приблизились к крепости. Пока гелепола очищала боевые площадки на стенах и башнях города от защитников, тараны длиной более 50 м каждый начали «обрабатывать» городские укрепления.

Судя по всему, эта цифра является преувеличением Диодора. При толщине в 35 см прогиб тарана был бы слишком велик. Максимальной длиной тарана, который можно было бы использовать в тогдашних условиях, являлась величина в 37 м.

В связи с прибытием посланников из Книда, предпринявших попытку найти разумный компромисс между Родосом и Антигонидами, штурм был приостановлен как раз тогда, когда стены уже начали рушиться. Эта передышка позволила родосцам завершить вторую стену, так что, когда после неудачи переговоров орудия Деметрия завершили разрушительную работу, проход в город был закрыт новой стеной, недоступной для черепах и гелеполы из-за обилия обломков, валяющихся перед ней.

Не менее, чем действия царских машин, родосцев беспокоил недостаток съестных припасов. Однако в этот момент в город прорвался караван египетских судов. Воспользовавшись попутным восточным ветром, он сумел опередить боевые корабли Деметрия, шедшие из своей базы на веслах под углом 90 градусов к ветру.

Вскоре родосцы решили сжечь гелеполу. В одну из безлунных ночей незаметно подтянутые с различных оборонительных участков метательные орудия обрушили на осадные сооружения массу зажигательных снарядов и камней. Хотя караульные отряды Деметрия тут же начали бороться с огнем, лавина стрел, которые в темноте были не видны, наносила им тяжелые потери и в конце концов заставила прятаться в укрытия. Зажигательных отрядов было настолько много, что свинцовые плиты начали плавиться, и кое-где башня уже занималась огнем.

В этот момент на помощь подоспел Деметрий с отрядами из лагеря. Лишь отведя машины на безопасное расстояние и истратив все имевшиеся там запасы воды, ему удалось спасти их.

Потери, понесенные малоазийским войском в эту ночь, были велики. Однако, починив гелеполу, Деметрий вновь Двинул ее к стенам города. Пока родосцы сооружали третью линию обороны на угрожаемом участке, он, благодаря тому, что колеса, несшие осадные орудия, могли поворачиваться, направил их к другому участку стены (видимо, севернее места первой атаки). Вновь повторилась та же ситуация: катапульты очистили стены, а тараны проделали бреши вокруг одной из башен. Однако сама башня устояла, и ее гарнизон сражался настолько упорно, что штурмовым отрядам не удалось прорваться вглубь города. На этот раз родосцы понесли значительные потери (именно здесь погиб их стратег), но и пыл осаждавших на время иссяк.

Вновь последовала серия переговоров, во время которой в город прошел еще один конвой из Египта, доставивший 1500 наемников. Убедившись в невозможности решить вопрос дипломатическим путем, Деметрий предпринял новую попытку штурма.

На этот раз план его был другим. Так как орудия гелеполы мешали родосцам возвести еще одну стену позади разрушенного участка, он хотел воспользоваться брешью, чтобы направить внутрь города отряд в 1500 воинов во главе с Алкимом Эпирским и Мантием. Под их командой собрали лучших солдат из различных родов войск: Деметрий понимал, что им некоторое время придется сражаться в окружении. Отряд Алкима должен был прорваться к театру Родоса, который, как мы помним, находился на господствовавшей над городом высоте. Деметрий рассчитывал, что появление вражеских войск в тылу оборонительной линии осажденных приведет их в шоковое состояние, заставит оголить стены, которые без труда займут его войска. Чтобы принудить противника еще более разбросать свои силы, атаке должен был подвергнуться не только сухопутный фронт города. Царские корабли вновь собирались проникнуть в гавань и высадить десант.

Это наверное самый древний настоящей диверсионной операции, который я встречал в исторической литературе. Деметрий пытается применить сразу несколько стратегем: использование войск специального назначения, диверсия, массированное наступление, сокрытие направления главного удара. Такая тактика типична скорее для современных войн.

Еще в своей «Истории эллинизма» Дройзен неоднократно указывают на ошибочность этого плана. Если в город мог пробраться отряд Алкима, то почему бы. этого не сделать всей царской армии?

Однако античные города, даже распланированные правильно, как Родос, все равно были далеко не идеальным местом действий для крупных воинских подразделений. На улицах, ширина которых не превышала 6-8 метров, а обычно была еще меньше, могли оперировать лишь небольшие отряды, а в условиях, когда крыши домов находились под контролем обороняющихся, любое продвижение стоило немалых потерь. Недаром в 146 году до н. э. так долго держался Карфаген — даже после потери внешней линии обороны. Царь Пирр Эпирский, младший современник Деметрия, вообще погиб, когда попытался ввести свою армию в город Аргос.

Таким образом, план Деметрия был вполне здравым. Все зависело от того, насколько точно он будет выполнен.

Глубокой ночью воины Алкима вырезали родосские дозоры и проникли в город. Они продвигались практически беспрепятственно, заняв к утру театр. Однако руководство осажденных приняло единственно верное решение, запретив кому-либо из солдат, оборонявших стены, и башни, выступить против оказавшегося в тылу неприятеля. Хотя в городе поднялась паника и многие считали, что все потеряно, войска, охранявшие оборонительный периметр, отбили яростный штурм осаждавших, и отряд Алкима оказался в западне.

С Алкимом сражались новоприбывшие египтяне и отборный отряд, служивший общим резервом осажденных. К ним постепенно присоединились все, кто мог держать в руках оружие, так что солдаты Алкима вскоре поняли безвыходность своего положения. Тем не менее они сопротивлялись пока не пал их командир, после чего прорвались сквозь ряды родосцев и, преследуемые горожанами, устремились к бреши. По пути большая их часть была перебита, остальные попали в плен, и лишь нескольким воинам удалось вернуться в царский лагерь.

Этот приступ оказался последней боевой операцией на Родосе. И та, и другая сторона практически исчерпали дальнейшие возможности ведения борьбы. Хотя Деметрий и начал задумывать создание новых машин, для нового приступа ему были нужны свежие войска. Между тем Антигон отказался прислать подкрепления, а Кассандр, пользуясь отсутствием Деметрия в Греции, занял всю Беотию и дошел до Афин.

С другой стороны, родосцы также потеряли половину своего мужского населения. Их орудия износились, а продовольственные запасы вновь подходили к концу. Хотя Птолемей обещал присылку новых 3000 наемников и конвоя с хлебом, даже египетский царь рекомендовал родосцам пойти с Деметрием на мировую.

Ведению переговоров помогало то, что и та, и другая сторона в разгар военных действий старалась сохранять возможность для дипломатических контактов. Так, родосцы отказались разрушать установленные незадолго до начала войны статуи Антигона и его сына, намекая таким образом, что все происходящее — не более чем прискорбное недоразумение.

По мирному договору, заключенному весной 304 года до н. э., родосцы обязались выдать Деметрию 100 заложников и быть союзником Антигонидов против всех царей, кроме Египта. Оставив гелеполу в подарок мужественным горожанам, Деметрий свернул лагерь и отплыл в Аттику.

Историческое и военное значение

Неудача под Родосом стала свидетельством кризиса державы Антигонидов. Гибель цвета войска Деметрия (вполне вероятно, что его потери достигали 10 000 человек), а также фактическая утрата гегемонии на море сделали позиции сирийских царей уязвимыми. Однако тяжелее всего был моральный урон: поражение армии могущественных царей под стенами не слишком большого города стало для врагов Антигонидов свидетельством их слабости.

Родос же после этой осады не только приобрел известность, но постепенно превратился во влиятельное государство. В союзе с Египтом он создал сильный флот, который помогал Птолемеям, а затем Риму контролировать торговые пути в Восточном Средиземноморье вплоть до рубежа нашей эры.

С точки зрения осадного искусства борьба под Родосом стала самым показательным примером изощренности античной военно-инженерной мысли. Последующие поколения военных инженеров подражали Эпимаху, создававшему осадные орудия для Деметрия. Многие античные работы по полиоркетике (искусству осадных работ) наполнены примерами именно из этого события. Действия Деметрия можно в целом оценить как здравые и настойчивые, а его идеи считать неожиданными и неординарными. Тем не менее, Антигониду не удалось добиться полной блокады города, что значительно снизило шансы на успех всего предприятия. Немалую роль сыграло и удивительно удачное руководство обороной, а также высокий моральный дух родосцев, который сделал их законными наследниками военной славы классической Эллады.

Источник: Роман Светлов “Великие сражения античности”.

Я давно заметил забавный факт – у многих (если не большинства) любителей военной истории есть серьёзный перекос в знаниях, касающихся античности и средневековья. Античность лучше известна “в общем”: знаменитые битвы, полководцы походы, то средневековье “в частностях”: рода войск, особенности вооружения, мелкие конфликты. Даже приходилось встречать немного пренебрежительное мнение, мол эллинистическая цивилизация не слишком интересна в военном плане – ну гоплиты, ну фаланга, ну Александр Македонский – всё просто и понятно.

Сложно представить себе большую глупость. В реальности военное искусство достигло вершины своего развития как раз в эллинистический период. ИМХО, но Рим всего лишь стандартизировал и частично повторил достижения “генералов” Александра Македонского. Причины побед Рима стоит искать в политике и экономике, но никак не на поле боя. Что же касается средневековья, то даже в ремесле уничтожения  своих ближних, мы увидим только упадок, в сравнении с античностью.

Материал ниже посвящён одному из интереснейших эпизодов войн за раздел наследства Александра Македонского – осаде Родоса. Тактическое мастерство продемонстрированное обеими сторонами может послужить материалом для учебника. А разнообразие и сложность используемой осадной техники просто поражает воображение.

Историческая и стратегическая ситуация

Монета с профилем Деметрия

Осада Родоса Деметрием — одно из самых значительных событий в той серии войн которая охватила эллинистический мир после смерти Александра Македонского. Борьба за раздел наследия Александра развернулась на огромной площади — от Инда до Сицилии, в ней участвовали армии, порой в два-три раза превышавшие численностью македонское войско, перешедшее в 331 году до н. э. Геллеспонт.

Мировая империя Александра фактически распалась через два года после его смерти. Среди военачальников и администраторов покойного царя сформировались две «партии». Одна из них стояла за создание конфедерации полунезависимых сатрапий, объединенных номинальной властью царя. Показательно, что ее костяк составил высший «генералитет» македонской армии (Антипатр, Антигон, Лисимах), происходивший из княжеских семей горных уделов Македонии, которые были объединены Филиппом II.

Вторая партия стояла за единое государство во главе с наследниками Александра. Ее поочередно возглавляли регенты Пердикка и Полисперхонт. В Азии более всего отличился бывший секретарь Александра, грек Эвмен, показавший недюжинные военные таланты. К сожалению, из всего семейства Александра лишь его мать Олимпиада оказалась достойна своего сына. Дело унионистов было проиграно к 315 году до н. э. Вскоре были убиты последние отпрыски царского дома Македонии. Держава Александра оказалась поделена между его бывшими полководцами — так называемыми «диадохами», которые пребывали в состоянии непрекращающейся войны друг с другом.

К 305 году до н. э. сформировалось пять царств, претендующих на гегемонию: Птолемея в Египте, Селевка в Иране и Вавилонии, Кассандра в собственно Македонии, Лисимаха во Фракии и Антигона «Одноглазого» в Малой Азии и Сирии. Царство Антигона, некогда сатрапа Фригии, было если не самым могущественным, то, по крайней мере, самым агрессивным. К моменту войны с Родосом Антигону и его сыну Деметрию (провозглашенному царем-соправителем) Удалось установить контроль над значительной частью Греции, освободив ее от гарнизонов Кассандра и Птолемея, а также над Кипром.

В 306 году до н. э. Деметрий и Антигон попытались нанести удар по Египту, однако их предприятие закончилось неудачей. И армия, и флот оказались слишком громоздкими и плохо управляемыми, чтобы наладить успешное взаимодействие между ними. Поскольку Антигону и его сыну уже в течение многих лет приходилось вести войну на нескольких фронтах, они не сомневались, что противники не замедлят с ответным ударом. Чтобы предупредить его, был нужен какой-то сильный ход, громкий успех.

Так как Антигон не оставлял мысли о захвате богатейшей долины Нила, он выбрал в качестве объекта для нападения остров Родос, расположенный на юго-востоке Эгейского бассейна. Выбор этот был вполне объясним: после смерти Александра родосцы сохраняли и фактическую, и юридическую независимость, их город являлся одним из крупнейших торговых центров, а флот считался лучшим среди флотов всех греческих полисов. Поскольку основным торговым партнером Родоса была Александрия, этот город сохранял с Птолемеями дружественные отношения, хотя никогда открыто не выступал против Антигона.

В случае захвата Родоса Птолемеи теряли важнейшего торгового посредника: экономике молодой, но уже значительной по своему потенциалу Александрии грозил коллапс. План Антигона был гениально прост и ясен, поводом же для войны стало то, что родосцы некогда торговали с восставшими против Антигона сатрапами.

При этом следовало ожидать, что противники сирийских царей постараются всячески помешать им в борьбе против Родоса, поэтому от Деметрия, возглавившего экспедицию, требовались решительность и быстрота.

Уже весной 305 года до н. э. эскадра Антигонидов перекрыла судоходство между Родосом и Египтом. Произошло несколько морских столкновений, во время которых родосцы были вынуждены защищать торговые суда, отправленные в Александрию. Обмен посольствами не принес успеха. Островитяне постановили установить Антигону и Деметрию статуи на центральной площади своего города, они готовы были пойти на любые уступки — но не хотели терять возможности торговать с Египтом. Казалось, перелом в переговорах наступил летом, когда огромный десантный флот Деметрия появился на виду у города. Перепуганные родосцы согласились прервать всяческие сношения с Птолемеями и даже оказать военную помощь Антигонидам в случае войны с египетскими царями.

Однако Деметрий, то ли не доверяя родосцам, то ли стремясь получить повод для занятия города силой, потребовал от островитян выдачи в качестве заложников ста самых знатных граждан и открытия городской гавани для его флота.

Родосцы ответили на это отказом и начали лихорадочную подготовку к обороне. Была проведена поголовная мобилизация всех граждан, а также иностранцев, постоянно проживающих в городе. Рабам обещали свободу и гражданство, если они будут участвовать в обороне. Всего набралось около десяти тысяч человек, часть из которых несла дежурство на стенах, другие же изготавливали разнообразные катапульты — «артиллерию», без которой в то время уже была невозможна ни осада, ни оборона города. Запросили помощи у Птолемея и других противников Антигона, но ожидать поддержки от них в ближайшие месяц-два не приходилось.

Между тем Деметрий устроил стоянку для своего флота в бухте южнее города. Если верить Диодору Сицилийскому, у него имелось около 200 боевых кораблей (триер, пентер, а также судов более «тяжелых» классов) и 170 транспортных судов. В это число не входили пиратские флотилии, нанятые Антигонидами: они состояли из разномастных легких судов, которые, по замыслу Деметрия, должны были полностью перекрыть родосское судоходство. Численность войск и обслуги инженерных устройств, перевозимых на транспортных судах, достигала 40 000 человек. Соотношение сил казалось настолько неравным, что сами родосцы сомневались в возможности удержать город.

Полководцы

Деметрий I (ок. 336-283 годы до н. э.), сын Антигона, после смерти Эвмена Кардийского — самая выдающаяся фигура в истории войн диадохов и эпигонов. Как и отец, он был неутомимым сторонником возрождения империи Александра — но под собственной властью. Неоднократно казалось, что Антигониды близки к достижению этой цели, однако принадлежавшее им государственное образование всякий раз оказывалось слишком рыхлым, чтобы удержать его даже с теми немалыми ресурсами, которыми они обладали. Так было, например, в 312 году, когда войска Деметрия в первый раз находились на пороге Египта. Однако близ Газы Птолемей победил еще неопытного молодого полководца, и от державы Антигонидов отпали огромные территории на востоке — Месопотамия, Иран, Бактрия, Индия, — где воцарился Селевк.

Тем не менее, Деметрий сумел компенсировать неудачи фактическим завоеванием Греции в 308-307 годах до н. э. А это стало немаловажным успехом, так как именно греческие города являлись центром набора наемников, а на пелопоннесском полуострове Тенар был настоящий наемничий рынок. В 306 году до н. э. Деметрий разгромил египетский флот при Саламине Кипрском. Это отдало в руки Антигонидов Кипр и на некоторое время сделало их флот гегемоном на море. Затем последовал новый неудачный поход на Египет и осада Родоса.

Деметрия трудно назвать классическим полководцем: военное искусство для него было лишь одной из сторон жизни, в которой этому человеку хотелось попробовать все. Ради любовниц или любовников он забывал о самых больших политических проблемах, зато потом мог одним ударом разрешить их. В Греции Деметрий требовал себе божеских почестей, и действительно многие поклонялись ему как богу на земле. Он стремился быть первым во всем. Так и осаду Родоса Деметрий превратил в соревнование инженерной мысли, которое безусловно выиграл (за что и получил прозвище «Полиоркет» — «Градоосаждатель»), однако при этом города все-таки не взял.

Родосские военачальники нам практически неизвестны. Их стратег Аминий пал, когда осада близилась к завершению; возможно, его сменил присланный именно тогда из Египта македонянин Антигон. Во всяком случае, сопротивление осажденных было очень упорным, а инженерная и морская мысль — весьма квалифицированной. Опытность руководства города, помноженная на неукротимый дух горожан, позволили им выдержать такое испытание, как восьмимесячная осада.

Вооружение, особенности осадного искусства

Эллинизм — эпоха экспериментов в военном деле. Флот составляют суда самых чудовищных размеров, полевые армии пополняются отрядами слонов, корпусами фалангитов, чьи сариссы приобретают гротескные размеры; оружейники стремятся создать и непробиваемую броню для воинов, и такое оружие, которое стало бы абсолютным.

На статус подобного в конце IV века до н. э. начинают претендовать метательные приспособления различных родов, которые позволили бы решить исход дела еще до сближения на расстояние рукопашной схватки. Против луков, пращей, дротиков можно было бороться доспехами, особыми построениями и стремительностью движения. Следовательно, требовалось найти такое оружие, против которого оказались бы бессильны и доспехи, и быстрота ног.

Существовали по крайней мере два вида метательных орудий, испытавшие бурное развитие в те века. Хотя они так и не стали аналогом полевой артиллерии XVII-XX веков, но в осадном деле и во время морских операций использовались постоянно и часто успешно.

1. Так называемые торсионные орудия или катапульты — метательные приспособления, основанные на принципе скручивания пучка жил или волос. Трудно сказать, когда они были изобретены на самом деле. Античный писатель Элиан утверждал, что впервые их создал в начале IV века до н. э. Дионисий Сиракузский, использовавший подобные приспособления при обороне морских баз против карфагенского флота.

Онагр

Торсионные орудия подразделялись на несколько подвидов: об этом свидетельствует множество названий, имевшихся для них в греческом языке. Однако наиболее верным будет классифицировать их по количеству «плеч», то есть пучков жил и связанных с ними рычагов, дававших торсионный эффект. Одноплечные катапульты (греч. «монанкон», лат. «онагр») представляли собой устройства, где пучок располагался горизонтально и находился между двух накрепко скрепленных друг с другом станин. Рычаг устанавливался под углом 60 градусов по отношению к горизонтальным балкам, оттягивался вниз и назад при помощи специального ворота и при поступательном движении ударялся об особую станину. На его конце была укреплена праща, в которую вкладывался камень до 2 кг весом. Дальнобойность такого орудия достигала 360 м.

Усовершенствованным вариантом катапульты (но не лука!) являлись так называемые стрелометы и камнеметы (греч. «евтитонон»), являвшимися двуплечевыми орудиями. Внешне они немного напоминали будущие станковые арбалеты, хотя по принципу действия отличались от них. Здесь пучки, дающие торсионный момент, располагались вертикально, закрепленные в вертикальной же раме. Между внутренними стойками этой рамы горизонтально располагался направляющий желоб, в который вкладывался метательный снаряд. К пучкам были симметрично прикреплены два рычага, соединенных тетивой. Эта тетива зацепляла снаряд, который отводился назад также при помощи особого ворота. Чтобы изготовить к выстрелу подобную катапульту, требовались немалые усилия. Из описаний Филона Византийского мы знаем, что уже в III веке до н. э. существовали спусковые механизмы, напоминающие аналогичные у средневековых арбалетов.

Все это устройство находилось на лафете, который в случае малого калибра орудия передвигались на колесах.

Тяжелые камнеметы, являясь более мощным орудием, чем онагры, могли посылать на расстояние до 250 м камни весом более 20 кг. Толстые короткие стрелы, используемые при стрельбе из аналогичных стрелометов, с легкостью пробивали деревянные щиты, за которыми находились орудия живая сила неприятеля. При этом именно второй род катапульт мог обеспечить наиболее прицельный огонь как по отдельным людям, так и по групповым целям.

Все катапульты, кроме самых легких, укреплялись на земле так, как это происходит с современными орудями. Удар при запуске был настолько силен, что мог опрокинуть все устройство и покалечить обслуживающий его расчет.

2. Тяжелые луки. Они в свою очередь делились на ручные (гастрафеты) и станковые. В сущности, это — первые образцы арбалетов, так как их использовали, держа горизонтально, и для натягивания порой использовали вороты. Поскольку сам лук в этом случае изготавливался из металла, его энергия была большой, поэтому и из гастрафетов, и из станковых луков били тяжелыми стрелами на расстояние около 250 м. Правда, прицельная дальность оказывалась не слишком высока.

Гастрафет

В зависимости от калибров метательные орудия использовались для различных целей. Александр дважды — во время похода против иллирийцев (335 год до н. э.) и при форсировании Яксарта (329 год до н. э.) — успешно использовал их против варварских отрядов для прикрытия переправы своего авангарда. Однако, как уже говорилось, основное применение все эти приспособления нашли во время борьбы за города и в морских сражениях. Малые и средние калибры при этом имели целью живую силу и легкие укрытия противника, большие же — неприятельские «батареи», а также каменные или кирпичные укрепления. При необходимости катапульты метали в неприятельские сооружения зажигательные снаряды: стрелы с горящей паклей, горшки с углями или зажигательной смесью и т.д.

Обязательным атрибутом осадных работ являлся таран. Хотя Афиней в своем сочинении «О машинах» и приписывал его изобретение карфагенянам, первые изображения таранов (как и осадных башен) мы встречаем еще на ассиро-вавилонских (а, возможно, и древнеегипетских) изображениях. Таран представлял собой балку, зачастую окованную на «рабочей» стороне металлом и подвешенную либо на треноге (тогда таран назывался «журавль», «геранос»), либо на цепях, прикрепленных к несущей балке защитного сооружения («черепахи» — см. ниже). Более совершенными являлись тараны на катках, которые позволяли точно фиксировать точку удара.

Тараны являлись страшным оружием, против которого не могла устоять стена, даже имеющая сложную многослойную структуру. В связи с этим обороняющиеся стремились позади находящейся под ударом стены возвести вторую, а при необходимости — и третью. Даже если они были возведены на скорую руку, эти сооружения препятствовали Штурму, так как дорогу таранам преграждали руины первой линии укреплений.

Поскольку люди, приводящие в движение таран, были беззащитны против осажденных, метавших со стен крепости стрелы, дротики, камни, ливших горячую смолу, то для их защиты были созданы подвижные укрытия — «черепахи », постепенно превратившиеся в сложные многофункциональные сооружения. «Черепаха» могла нести несколько таранов, быть достаточно вместительной, чтобы прикрывать отряд воинов на случай вылазки осажденных, иногда в ней находились камнеметы и стрелометы малых калибров. Длина таранов достигала 35 м, соответственно размеры т.н. «остроносых» черепах превышали 50 м в длину и 20 в ширину. Черепахи использовались также при сооружении траншей, ведущих к стенам крепости и при подкопах, имевших целью разрушение стен.

Для защиты «черепах» от оружия осажденных они обшивались бычьими шкурами, их формы делали максимально покатыми; в результате даже тяжелые ядра рикошетировали от скатов их крыши.

Дабы штурмовые отряды могли максимально безопасно приблизиться к крепостным стенам, помимо «черепах» использовались различные щиты — от переносных до настоящих галерей на полозьях. При штурме самым распространенным средством были, конечно, лестницы. Однако к моменту осады Родоса Деметрием получают распространение самбуки — перекидные мостики, благодаря которым осаждающие могли попадать на стены с сооружений, напоминающих вышки, установленные на повозках. После приближения к стене на необходимое расстояние мостик опускался (при этом использовался противовес), и штурмовая группа бросалась на стену.

Гелепола

Из комбинации идеи «черепахи» и самбука родились подвижные осадные башни, так называемые гелеполы («берущие города»). До этого греки, как и их современники (карфагеняне, этруски, персы), либо насыпали земляной вал вровень со стеной, либо же сооружали — опять же вплотную к защитным сооружениям осажденных — свою башню.

Все это было сопряжено с большим риском из-за вылазок неприятеля и постоянного воздействия метательного оружия. Переворот совершил тот же тиран Сиракуз Дионисий. В 397 году до н. э. он во время осады расположенной на прибрежном островке крепости Леонтины проложил под прикрытием черепах почти километровую насыпь от берега Сицилии до крепостных стен и провел по ней движущиеся шестиэтажные башни.

В дальнейшем успешнее всего использовал гелеполы Александр Македонский во время осады Тира и тот же Деметрий под Саламином Кипрским. Обычно такие осадные башни являлись многоэтажными деревянными сооружениями, напоминающими то ли ступенчатые зиккураты, то ли пирамиды с усеченной вершиной, поставленные на колеса. Перед штурмом Тира Александр построил гелеполы, имевшие высоту более 50 м. Башня, сооруженная по приказу Деметрия во время второго этапа осады Родоса, достигала тридцатиметровой высоты, возвышаясь над городскими стенами. Она не просто являлась средством для подведения к укреплениям Родоса живой силы, но и была буквально вооружена до зубов. Сквозь многочисленные бойницы в ее стенах в сторону города были направлены катапульты различных калибров — от камнеметов на нижних этажах до легких монанконов на верхних. На случай попыток поджечь гелеполу в ней имелись значительные запасы воды, так что в целом обслуживало это сооружение порядка трех сотен человек. Еще более трех тысяч человек приводили его в движение. Естественно, что для приближения таких сооружений к стенам была необходима практически идеальная поверхность, которую перед началом штурма расчищали под прикрытием «черепах» и осадных щитов.

Изобретательность инженеров того времени оказалась настолько велика, что мы увидим под Родосом осадные башни не только на суше, но и на воде.

Еще одним способом преодолеть вражеские укрепления было сооружение подкопов. Они могли иметь две цели. В первом случае подкоп вел на ту сторону стен, и по нему штурмовые группы проникали в город, чтобы открыть ворота. Так в свое время римляне взяли этрусские Вейи — расширив и превратив в подкоп канализационный сток осажденного города. Во втором случае подкоп подводился под стены, которые в какой-то момент рушились, так как оказывались лишены опоры. Осажденные в свою очередь вели контргалереи, стремясь по звукам, доносившимся из-под земли, определить место, где работает неприятель.

Вместе с наступательным оружием все более развивалось и оборонительное вооружение. Речь идет не только о различных передвижных щитах или гелеполах, но о стремлении создать такой доспех, который бы делал воина, одетого в него, неуязвимым даже против «артиллерии». Мы знаем, что перед осадой Родоса кипрский оружейник Зоил выковал для Деметрия два панциря весом по 50 кг каждый. Их испытали, одев на чучело и выстрелив с расстояния в 20 шагов из катапульты. Тяжелая стрела не пробила доспех, оставив на нем лишь царапину. Деметрий взял один из панцирей себе, второй же отдал эпирцу Алкиму, который считался самым сильным человеком своего времени и был одним из самых любимых офицеров Деметрия. Непонятно только, использовались ли эти доспехи когда-либо по назначению.

Что касается характера армий, то здесь происходили значительные изменения, связанные с тем, что войска теряли свой национальный характер. После того, как македонская армия оказалась вовлечена в борьбу диадохов, она утратила свое единство. Часть ветеранов погибла в бесконечных войнах, другие умерли от старости; на смену им пришли разношерстные отряды, в которых имелось большое число наемников. Командиры наемников превратились в кондотьеров вроде упомянутого Алкима. От лица своих товарищей они подряжались служить какому-либо из соперничающих полководцев. В итоге переходы целых армий из стана в стан были необычайно распространенным явлением; Деметрию довелось пережить это по крайней мере трижды.

Однако не исчезли и ополчения из подвластных эллинистическим царям городов и племен. Как некогда в персидской армии, они образовывали самостоятельные подразделения, иногда разительно отличавшиеся вооружением от остальной массы войск.

Продолжение следует…

Источник: Роман Светлов “Великие сражения античности”.

Архитекторы Победы

Небольшие истории, иногда смешные, демонстрирующие малоизвестные и неожиданные аспекты личностей выдающихся советских (и не только) полководцев.

Иосиф Виссарионович Сталин

Верховный главнокомандующий обладал весьма своеобразным чувством юмора.

С операцией «Кутузов» у меня связаны очень неприятные воспоминания личного плана. В один из дней ее, явившись вместе с А. И. Антоновым на обычный доклад в Ставку, я, как всегда, разложил на столе карты по каждому фронту в отдельности и одну сводную. Доклад несколько затянулся, но проходил в спокойной обстановке. Так как тут же следовало решить ряд вопросов по использованию танков, И. В. Сталин пригласил Я. Н. Федоренко. Тот вошел и, не дожидаясь конца нашего доклада, стал раскладывать свои ведомости, справки, списки и другие документы поверх моих карт. Отвечая на вопросы Верховного Главнокомандующего, Яков Николаевич не всегда сразу находил нужные данные, перекладывал бумаги с места на место, выложил на стол и свой видавший виды портфель, чего мы никогда не делали.

Когда с докладом по обстановке все было закончено, я сложил карты и, перед тем как покинуть кабинет Верховного, еще раз, по выработавшейся уже привычке, внимательно осмотрел стол. Там оставались только документы Федоренко.

В Генштабе, как всегда, меня дожидались начальники направлений и отделов. По приезде из Кремля я немедленно же возвращал им все их документы и давал короткие указания, что нужно сделать. На этот раз, однако, два начальника своих карт не получили — в моем портфеле их не оказалось, в том числе самой главной — сводной.

Первой мелькнула мысль о том, что карты случайно захватил Федоренко. Звоню по телефону. Выясняется, что из Кремля он уже возвратился, но с документами еще не разобрался.

— Анатолий Алексеевич! — обратился я к Грызлову.— Срочно выезжайте к Федоренко, вместе с ним осмотрите все его хозяйство вплоть до сейфа. Может быть, карты там. Грызлов помчался, а я звоню к Поскребышеву. Прошу его посмотреть, не осталось ли чего-либо из наших документов в кабинете Верховного. Нет, говорит, стол там чистый, и все разошлись.

Грызлов тоже вернулся ни с чем: у Якова Николаевича карт наших не оказалось. Доложил о пропаже Антонову. Тот посоветовал Верховному пока не докладывать, может быть, карты найдутся. В тот же день вторично поехали в Ставку, и, как условились, о происшествии — ни слова. Сталин тоже ничего не сказал. Вернулся в Генштаб. Тут — никаких перемен: карты как в воду канули. Теперь у меня не осталось никаких сомнений в том, что они у Сталина. Ведь, кроме Ставки, я никуда не отлучался. Дольше молчать было нельзя. На следующий день во время очередного доклада у Верховного я улучил удобный момент и твердо сказал:

— Товарищ Сталин, сутки назад мною оставлены у вас две карты с обстановкой. Прошу вернуть их мне.

Тот сделал удивленный вид:

— Почему вы думаете, что они у меня? Ничего у меня нет.

— Не может этого быть,— настаивал я.— Мы нигде, кроме Ставки и Генштаба, не бываем. Деться картам некуда. У вас они.

Сталин ничего на это не ответил. Вышел из кабинета в комнату отдыха и возвратился с картами. Он нес их, держа за угол, в вытянутой руке и, встряхнув, бросил на стол.

— Нате, да впредь не оставляйте… Хорошо, что правду сказали…

Об этом случае никогда более ни в Ставке, ни в Генштабе никто не вспоминал. Да и надобности в том не было. Он и без того послужил для меня предметным уроком на долгие годы.

…………………

…По давно заведенному порядку перед хозяином стола стоял удлиненной формы красивый хрустальный графин с бесцветной жидкостью и запотевшими боками.

И. В. Сталин перед ужином обычно выпивал одну-две рюмки коньяку, а потом пил только сухое грузинское вино, наливая его из бутылок, этикетки на которых были отпечатаны на машинке. Наполнит бокал на три четверти вином, а остальное, не торопясь, добавит из хрустального графина.

Первое время я, бывая на даче, внимательно наблюдал за всем окружающим и сразу приметил графин. Смешно, конечно, но меня заинтересовало, что в нем. И я подумал: «Какая-то особая водка, чтобы добавлять к вину для крепости. Вот попробовать бы при случае!» Долгое время затея эта не удавалась, поскольку место мое было довольно далеко от графина. В тот злополучный вечер я опоздал к столу, так как задержался в соседней комнате у телефона — наводил по указанию И. В. Сталина справку о положении на одном из фронтов. Когда вернулся в столовую и доложил, все уже сидели за столом и обычное мое место было занято. Сталин, заметив это, жестом указал на свободный стул рядом с собой. Ужин затянулся. Разговор, как всегда, шел о фронтовых делах. Каждый сам себя обслуживал — когда нужно было, шел к боковым столикам за очередным блюдом.

«Ну, — думаю, — уж сейчас я эту водку попробую…» Когда Сталин, как и все, встал, чтобы сменить тарелку, я быстро схватил заветный графин и налил полную рюмку. Чтобы соблюсти приличия, дождался очередного тоста и выпил… Вода! Да какая холодная… Получился конфуз: хоть я и быстро сообразил, что к чему, и даже закусил, как другие, все же, видимо, не смог скрыть своего удивления.

Хозяин с затаенной усмешкой, прищурившись, посмотрел на меня и немного погодя спросил тихо, чтобы никто не слышал: «Как, крепкая?» Кровь бросилась мне в лицо — так стало стыдно: весь вечер я чувствовал себя неважно и клял свое неуместное любопытство.

Несколько отрывков ниже в очередной раз напоминают об удивительно аскетизме людей того времени, в том числе и самого Сталина. Абсолютно немыслимая и непонятная черта для нынешних власть имущих.

Обед у Сталина, даже очень большой, всегда проходил без услуг официантов. Они только приносили в столовую все необходимое и молча удалялись. На стол заблаговременно выставлялись приборы, хлеб, коньяк, водка, сухие вина, пряности, соль, какие-то травы, овощи и грибы. Колбас, ветчины и иных закусок, как правило, не бывало. Консервов он не терпел. Первые обеденные блюда в больших судках располагались несколько в стороне на другом столе. Там же стояли стопки чистых тарелок.

Сталин подходил к судкам, приподнимал крышки и, заглядывая туда, вслух говорил, ни к кому, однако, не обращаясь:

— Ага, суп… А тут уха… Здесь щи… Нальем щей,— и сам наливал, а затем нес тарелку к обеденному столу.

Без всякого приглашения то же делал каждый из присутствующих, независимо от своего положения. Наливали себе кто что хотел. Затем приносили набор вторых блюд, и каждый так же сам брал из них то, что больше нравится. Пили, конечно, мало, по одной-две рюмки. В первый раз мы с Антоновым не стали пить совсем. Сталин заметил это и, чуть улыбнувшись, сказал:

— По рюмке можно и генштабистам.

Вместо третьего чаще всего бывал чай. Наливали его из большого кипящего самовара, стоявшего на том же отдельном столе. Чайник с заваркой подогревался на конфорке. Разговор во время обеда носил преимущественно деловой характер, касался тех же вопросов войны, работы промышленности и сельского хозяйства. Говорил больше Сталин, а остальные лишь отвечали на его вопросы. Только в редких случаях он позволял себе затрагивать какие-то отвлеченные темы.

Отдых Верховного Главнокомандующего

И. В. Сталин почти не оставлял себе свободного времени. Он жил, чтобы работать, и не изменял привычке заниматься обычно до 3—4 часов утра, а то и позднее, а с 10-ти опять принимался за дело. Такого порядка он заставлял придерживаться и всех других людей, имевших к нему отношение, в том числе Генштаб.

Нам часто доводилось ездить в Кремль и на «ближнюю» дачу с докладами по различным вопросам обороны страны. Могу сказать, что в течение всей войны часов отдыха у Сталина было очень мало. Не много их было и после войны.

И. В. Сталин, кроме праздничных концертов и спектаклей, которые обычно устраивались после торжественных собраний, нигде не бывал. Домашним его «театром» были музыкальные радиопередачи и прослушивание грамзаписи. Большую часть новых пластинок, которые ему доставляли, он предварительно проигрывал сам и тут же давал им оценку. На каждой пластинке появлялись собственноручные надписи: «хор.», «снос.», «плох.», «дрянь». В тумбочке и на столике возле стоявшего в столовой громоздкого тумбообразного автоматического проигрывателя, подаренного И. В. Сталину американцами в 1945 году, оставлялись только пластинки с первыми двумя надписями. Остальное убиралось. Кроме проигрывателя имелся патефон отечественного производства с ручным заводом. Хозяин сам переносил его куда надо.

Нам, кроме того, была известна его любовь к городкам. Для игры в городки разбивались на партии по 4—5 человек в каждой, конечно из числа желающих. Остальные шумно «болели». Играли, как правило, 10 фигур. Начинали с «пушки». Над неудачниками подтрунивали, иной раз в озорных выражениях, чего не пропускал и Сталин. Сам он играл неважно, но с азартом. После каждого попадания был очень доволен и непременно говорил: «Вот так мы им!» А когда промахивался, начинал искать по карманам спички и разжигать трубку или усиленно сосать ее.

На даче не было ни парка, ни сада, ни «культурных» подстриженных кустов или деревьев. И. В. Сталин любил природу естественную, не тронутую рукой человека. Вокруг дома буйно рос хвойный и лиственный лес — везде густой, не знавший топора.

Невдалеке от дома стояло несколько пустотелых стволов без ветвей, в которых были устроены гнезда для птиц и белок. Это было настоящее птичье царство. Перед дупляным городком — столики для подкормки. Сталин почти ежедневно приходил сюда и кормил пернатых питомцев.

И как же Сталин умудрялся обходиться без машин за миллион долларов, Куршавелей и личной коллекции бесценных произведений искусства?

Новый Год у Сталина

В 23 часа вдвоем с Антоновым, как обычно, на его машине мы выехали, продолжая теряться в догадках о цели вызова. Ежедневные наши поездки на доклад к Верховному были, как правило, не в этот час, а на праздники нас никогда не приглашали. За годы войны мы и слово-то это забыли.

На даче у Сталина мы застали еще нескольких военных — А. А. Новикова, Н. Н. Воронова, Я. Н. Федоренко, А. В. Хрулева. Потом подъехал С. М. Буденный. Как выяснилось, нас действительно пригласили на встречу Нового года, о чем свидетельствовал накрытый стол.

За несколько минут до двенадцати все вместе прибыли члены Политбюро и с ними некоторые наркомы. Я запомнил только Б. Л. Ванникова и В. А. Малышева. А всего собралось человек двадцать пять мужчин и одна-единственная женщина — жена присутствовавшего здесь же Генерального секретаря Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти.

Сталин занял свое обычное место во главе стола. С правой руки, как всегда, стоял графин с чистой водой. Никаких официантов не было, и каждый брал себе на тарелку то, что ему хотелось. С ударом часов Верховный Главнокомандующий произнес краткое слово в честь советского народа, сделавшего все возможное для разгрома гитлеровской армии и приблизившего час нашей победы. Он провозгласил здравицу в честь Советских Вооруженных Сил и поздравил нас всех:

— С Новым годом, товарищи!

Мы взаимно поздравили друг друга и выпили за победоносное окончание войны в наступающем 1945 году. Некоторая скованность, чувствовавшаяся вначале, вскоре исчезла. Разговор стал общим. Хозяин не соблюдал строгого ритуала: после нескольких тостов поднялся из-за стола, закурил трубку и вступил в беседу с кем-то из гостей. Остальные не преминули воспользоваться свободой, разбились на группы, послышался смех, голоса стали громкими.

С. М. Буденный внес из прихожей баян, привезенный с собой, сел на жесткий стул и растянул мехи. Играл он мастерски. Преимущественно русские народные песни, вальсы и польки. Как всякий истый баянист, склонялся ухом к инструменту. Заметно было, что это любимое его развлечение.

К Семену Михайловичу подсел К. Е. Ворошилов. Потом подошли и многие другие.

Когда Буденный устал играть, Сталин завел патефон. Пластинки выбирал сам. Гости пытались танцевать, но дама была одна, и с танцами ничего не получилось. Тогда хозяин дома извлек из стойки пластинок «Барыню». С. М. Буденный не усидел — пустился в пляс. Плясал он лихо, вприсядку, с прихлопыванием ладонями по коленям и голенищам сапог. Все от души аплодировали ему.

Гвоздем музыкальной программы были записи военных песен в исполнении ансамбля профессора А. В. Александрова. Эти песни все мы знали и дружно стали подпевать.

Возвращались из Кунцева уже около трех часов ночи. Первая за время войны встреча Нового года не в служебной обстановке порождала раздумья. По всему чувствовался недалекий конец войны. Дышалось уже легче, хотя мы-то знали, что в самое ближайшее время начнется новое грандиозное наступление, впереди еще не одно тяжелое сражение.

Георгий Константинович Жуков

Что бы скрыть присутствие высшего командования на передовой от немцев, при радиообмене использовались вымышленные имена. Однажды это правило привело к забавному курьёзу.

… на пятый день операции решено было ввести в бои особую дивизию НКВД Пияшева. Г. К. Жуков возлагал на нее большие надежды, приказал иметь с Пияшевым надежную прямую телефонную связь и поручил мне лично вести с ним переговоры по ходу боя. Дивизию вывели в первый эшелон армии ночью. Атаковала она с утра южнее Крымской и сразу же попала под сильный удар неприятельской авиации. Полки залегли, произошла заминка.

Г. К. Жуков, присутствие которого в 56-й армии скрывалось под условной фамилией Константинова, передал мне:

— Пияшеву наступать! Почему залегли?

Я позвонил по телефону командиру дивизии:

— Константинов требует не приостанавливать наступления.

Результат оказался самым неожиданным.

Пияшев возмутился:

— Это еще кто такой? Все будут командовать— ничего не получится. Пошли его…— и уточнил, куда именно послать.

А Жуков спрашивает:

— Что говорит Пияшев?

Отвечаю ему так, чтобы слышал командир дивизии:

— Товарищ маршал, Пияшев принимает меры.

Этого оказалось достаточно. Полковник понял, кто такой Константинов, и дальше уже безоговорочно выполнял все его распоряжения.

Непреклонный нрав маршала Жукова хорошо всем известен. Его жёскую манеру вести боевые действия очень любят критиковать современные “гуманисты”, будто бы Жуков совсем не жалел солдат. Да, доля истины в этом есть. Но точно также Георгий Константинович не щадил и себя самого.

Не один раз довелось мне наблюдать и за работой Г. К. Жукова. Однажды мы возвращались из района Новороссийска и по пути поехали в 3-й горнострелковый корпус, которым командовал генерал А. А. Лучинский. Не доезжая 2—3 км до места назначения, мы попали под удар немецких самолетов. Можно было переждать опасный момент, использовать для укрытия заранее отрытые у дороги щели. Однако Георгий Константинович сидел на переднем «виллисе» и молчал. Водитель с надеждой на него поглядывал, а он лишь один раз, как обычно хмуровато, сказал ему: «Давай, давай». Движение продолжалось.

Во время наступления на Крымскую Г. К. Жуков и сопровождавшие его люди находились на НП командующего 56-й армией А. А. Гречко. Шла наша артиллерийская подготовка. Противник огрызался, и поблизости там и сям рвались с резким характерным звуком осколочные снаряды. Рваные куски металла пели не так уж высоко над головами тех, кто разместился в траншее. Георгий Константинович невозмутимо сидел на табурете рядом с командармом и в стереотрубу наблюдал за полем боя. Он задавал А. А. Гречко вопросы, спокойно выслушивал доклады, и никаких эмоций не отражалось на их лицах. Маршал несколько оживился лишь тогда, когда принесли термос с чаем.

Довелось мне быть с ним и на 2-м Белорусском фронте, когда готовилась операция «Багратион». Он приезжал к нам с командного пункта К. К, Рокоссовского, соседа слева, для контроля хода подготовки к операции в армиях главного направления. Маршал сначала заслушал решения командармов, проверяя их по картам, а затем отправился на НП соединений первого эшелона. В дивизии, получившей наиболее ответственную задачу, он добрался до наблюдательного пункта полка. Не доезжая метров ста пятидесяти до места полкового НП, все мы спешились. Г. К. Жуков потребовал от нас соблюдения полной маскировки и загнал всех в ход сообщения. Сам же шагал поверху, рассматривал местность, чтобы лично убедиться в правильности нашего выбора направления главного удара, удостовериться в целесообразности решения многих других вопросов предстоящей операции. На этом НП, как и на всех других, на расстоянии действительного огня противника он работал — заслушивал доклады командиров, давал указания и не проявлял никаких иных переживаний, кроме рабочих. Командир дивизии на одном из опасных переходов пытался предупредить маршала и сказал, где лучше остановиться, чтобы не быть под огнем. Маршал невозмутимо бросил ему в ответ: «В ваших советах не нуждаюсь». И пошел дальше.

Климент Ефремович Ворошилов

Климент Ефремович Ворошилов, как известно, еще в период гражданской войны выделялся мужеством, смелостью и храбростью. Эти его качества сохранились и снова проявились в период Великой Отечественной войны. Мне пришлось быть с ним на керченском плацдарме зимой 1944 г., когда готовилась операция по освобождению Крыма. Плацдарм был небольшой и насквозь простреливался огнем артиллерии противника, а значительная его часть находилась под действительным минометным и пулеметным огнем.

Жили мы в землянках, точнее, ночевали в них, а днем работали в войсках и на КП командующего Приморской армией, который располагался поблизости от нас. Климент Ефремович пребывал тогда в приподнятом настроении. Его буквально тянуло в войска, находящиеся в обороне в непосредственном соприкосновении с противником. Выезды маршала в первую линию войск были часто весьма рискованными. Он сам и сопровождавшие его генералы и офицеры подъезжали, например, на «виллисах» близко к переднему краю обороняющихся войск, что обычно никто не делал. Пять — десять минут спустя противник производил сильный минометный и артиллерийский налет по тому месту. Машины обычно успевали уже уйти, и все кончалось более или менее благополучно. Затем К. Е. Ворошилов и все сопровождающие шли по ходам сообщения, которые далеко не везде были в рост глубиной. Приходилось нагибаться, чего Климент Ефремович, конечно, не делал. Кое-где это сходило с рук, а в иных местах начинался огонь со стороны противника. Попав под обстрел, Климент Ефремович шутил и вел себя так, словно опасность доставляла ему особое удовольствие. Меня интересовала психологическая сторона такого поведения маршала, и я убедился, что это не был внешний прием, бьющий на эффект или в назидание другим. Убежден, что у Климента Ефремовича складывалось внутреннее состояние боевого возбуждения: он выслушивал доклады командиров, осматривал местность, беседовал с офицерами и солдатами, давал указания.

Ничем другим, кроме такого состояния, нельзя объяснить переправы Климента Ефремовича на катере через Керченский пролив на косу Чушка и обратно под артиллерийским огнем противника, тогда как можно было гораздо безопаснее пролететь на По-2 это расстояние на бреющем полете всего за пять минут. Однажды после очередного посещения переднего края мы, возвратившись, нашли на месте землянки К. Е. Ворошилова только яму, заваленную землей и бревнами. Оказалось, что в наше отсутствие снаряд угодил в нее. Маршал и не подумал перейти в более надежное убежище. Хотя после изгнания гитлеровцев в нашем расположении остались бетонные бункера, он приказал построить себе здесь же новую землянку, что и было сделано.

Мы не раз пытались отговорить Климента Ефремовича от некоторых чересчур рискованных предприятий. Он возмущался. «За кого вы меня принимаете?» — в повышенном тоне спрашивал он. Угрожал, что сделает все один без нас, советовал тем, кто боится, ехать в Варениковскую, где стояли тылы фронта и вагон представителя Ставки. Таков был К. Е. Ворошилов, и тут уж с ним ничего поделать было нельзя.

…………………

Из Москвы мы выехали в вагоне К. Е. Ворошилова. Климента Ефремовича сопровождали два помощника — генерал-майор Л. А. Щербаков и полковник Л. М. Китаев, кстати сказать, мои однокурсники по академии. Со мной, как обычно, ехал шифровальщик. На месте к нам должны были присоединиться еще несколько офицеров Генштаба.

Уже при первых беседах с Ворошиловым по пути на Кубань я имел возможность убедиться, что это очень начитанный человек, любящий и понимающий литературу и искусство. В его вагоне оказалась довольно большая и со вкусом подобранная библиотека. Как только мы исчерпали самые неотложные служебные вопросы и сели за ужин, Климент Ефремович поинтересовался, какие оперы я знаю и люблю. Мною были названы «Кармен», «Риголетто», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Борис Годунов», «Чио-Чио-сан».

— Эх, батенька,— засмеялся Ворошилов,— этого же очень мало.

И начал перечислять названия оперных произведений, о которых до того я даже не слышал.

— А кого из композиторов вы предпочитаете? — продолжал наступать Ворошилов.

Ответить на такой вопрос было нелегко. Я никогда не считал себя тонким знатоком музыки, хотя относился к ней далеко не безразлично, посещал и оперу и концерты. Вместе с моим другом Григорием Николаевичем Орлом, будучи еще слушателями Академии бронетанковых войск, мы подкопили денег и приобрели себе патефоны, а затем всю зиму добывали пластинки. В то время это было трудное дело. Почти каждое воскресенье поднимались спозаранок и отправлялись с одним из первых трамваев в центр города, чтобы занять очередь в каком-нибудь магазине, торговавшем записями оперных арий в исполнении Козловского, Лемешева, Михайлова, Рейзена или пластинками с голосами певцов оперетты Качалова, Лазаревой, Гедройца и других популярных тогда артистов. Очень нравились нам и романсы, народные песни, а также наша советская песенная музыка.

Рискуя оконфузиться перед К. Е. Ворошиловым, я тем не менее рассказал ему все это без утайки. Мой собеседник сочувственно улыбнулся и заметил только, что музыка всегда украшает жизнь, делает человека лучше.

«Экзамен» по литературе прошел более успешно. Я не только ответил на заданные мне вопросы по отечественной классике, но показал и некоторую осведомленность в отношении произведений западноевропейских писателей прошлого и современности.

По вечерам Климент Ефремович просил обычно Китаева читать вслух что-нибудь из Чехова или Гоголя. Чтение продолжалось час-полтора. Китаев читал хорошо, и на лице Ворошилова отражалось блаженство.

Перед нами образованный, интеллигентный человек, тонкий ценитель прекрасного, но одновременно с этим бесстрашный (временами даже слишком) военачальник. Совсем не похоже на карикатурные образы “красных быдлокомандиров”, которые так любят рисовать любители “России, которую мы потеряли”. В реальности же, советские полководцы никак не уступали генералам царской армии в общей образованности и культуре, но очевидно превосходили их как полководцы, чему доказательство Гражданская и Великая Отечественная война.

Василий Иванович Чуйков

Мне же пришлось быть у Василия Ивановича первым заместителем и начальником штаба. Первый раз это было, когда он занимал пост главнокомандующего советскими войсками в Германии, и вторично — когда он стоял во главе Сухопутных войск Советской Армии. Не стану говорить о его личном мужестве и храбрости. Но хочу отметить еще и такую черту этого незаурядного человека, как неуемная, кипучая энергия, благодаря чему он был в состоянии одновременно заниматься несколькими делами; мог работать день и ночь и, если надо, еще много дней и ночей, пока дело не будет доведено до конца.

В. И. Чуйков ухитрялся, например, одновременно руководить штурмом Познани и управлять войсками по расширению плацдарма на Одере, а от Познани до Одера ни много ни мало 160 км. И успевал в нужные моменты быть тут и там.

Вторым, пожалуй, важным штрихом его характера является принципиальность в каждом деле, при решении всех вопросов. Выполняя полученный приказ, он делает то, что подсказывает ему совесть, как он сам считает нужным и правильным, и отстаивает свою позицию. Нередко мне приходилось говорить Василию Ивановичу в связи с какой-либо проблемой, выдвинутой им: «Не поддержат эту нашу точку зрения в Генштабе».

«Пусть не поддерживают,— слышалось в ответ,— зато они будут знать, что мы ее имеем, а мы будем отстаивать».

Меня всегда поражал в нем какой-то, если так можно сказать, самобытный талант в познании вопросов, проникновении в самое их существо, в предвидении развития.

Через несколько дней после моего вступления в должность Василий Иванович рассматривал с авиаторами вопросы авиационного тыла. Я поразился его умению проникать в самый корень вопроса, находить слабые места и ставить специалистов в тупик своими вопросами. Он довел их до пота и дал дополнительное время на подготовку. «Где и как постиг он такие тонкости,— подумал я,— когда до этого ему, насколько я знал, не приходилось заниматься делами авиации?» Немного спустя рассматривались танковые вопросы, и опять повторилось то же, что и с авиаторами. Как бывший танкист, я сам неплохо разбирался в деталях дела и мог поэтому оценить всю глубину практических познаний Василия Ивановича…

На учениях Василии Иванович — мастер создания сложных ситуаций и неожиданных приемов обучения. Например, заслушивая, допустим, какого-то командира, он на половине доклада его останавливает и говорит: «Пролетевшим осколком снаряда вы тяжело ранены. Вы чудом остались живы. В командование вступает ваш заместитель». Заместитель, понятно, иногда и не находится здесь, рядом, не знает, о чем шла речь, а командир между тем отправлен в автобус или палатку и не может своему заму ничего передать. Начинается «посвящение непосвященного»… И уж в следующий раз можно ручаться, что на учениях такой заместитель будет все знать не хуже командира. Когда Василий Иванович проводил учения, то все знали, что мосты через водные преграды будут «разрушены» и по ним переправиться он не даст. Хорошо подготовленный командный пункт обязательно попадет под «бомбежку» авиации, и всем его обитателям придется уходить на запасный КП, который, как иногда бывает на учениях, готовят больше для вида, а не для работы. А маршал заставит на нем работать без условностей.

Прямо скажем, работать с ним было трудно. Он держал всех постоянно в напряжении. Но я горжусь тем, что, работая с ним дважды (причем второй раз по его желанию), заслужил его признательность и нашел в лице Василия Ивановича не только талантливого военачальника, но и старшего товарища, у которого есть чему поучиться и на которого всегда можно опереться.

Фельдмаршал Монтгомери

Вскоре после войны было решено пригласить в нашу страну с официальным визитом фельдмаршала Монтгомери. Он был самым видным английским военачальником и к тому времени получил уже звание герцога Эль-Аламейнского. Время визита, по обыкновению, долго согласовывали и наконец договорились на январь 1947 г.

Уже в день прибытия фельдмаршала он должен был нанести официальный визит начальнику Генерального штаба Маршалу Советского Союза А. М. Василевскому. Было решено преподнести Монтгомери в это время русский сувенир. Долго ломали голову, что именно подарить высокому гостю, но ничто из обычных национальных памятных подарков вроде бы не подходило. К тому же тогда никаких специальных сувениров и не делали. Наконец кто-то подал мысль сшить ему русскую, военного покроя, бекешу на беличьем меху и генеральскую папаху из серого каракуля. Предложение одобрили, бекешу и папаху заказали. К началу визита они были готовы и находились в комнате генерала для особых поручений М. М. Потапова.

Наконец фельдмаршал прибыл и проследовал в кабинет, где были А. М. Василевский, А. И. Антонов, Н. В. Славин и автор этих строк, который должен был сопровождать Монтгомери при посещении им Академии Генерального штаба. После взаимных приветствий состоялась беседа. Затем была уточнена программа пребывания. Монтгомери, желая прослыть оригиналом или из других побуждений, заявил, что рабочий день он будет начинать в 6 часов утра и в 9 вечера ложиться спать. Этому порядку он, мол, не изменял всю войну, даже в критические ее моменты. Мы обещали выдержать это время, хотя про себя и подумали — хорошо же ему воевалось при таком распорядке! По нашим понятиям, спать во время войны можно только тогда, когда позволяет обстановка. Так, кстати, все и делали.

Но вот А. М. Василевский с приличествующим случаю коротким словом вручил бекешу и папаху. Монтгомери подарок очень понравился. Он долго разглядывал его, спросил, точно ли это настоящая белка и какова стоимость меха. Ответить о цене никто не мог, поэтому мне пришлось тут же пойти и по телефону навести справки. Затем Монтгомери решил надеть бекешу и папаху. Когда он облачился, оказалось, что папаха была впору, а бекеша слишком длинна. Полученные нами, как принято говорить, «достоверные данные», необходимые для портного, резко разошлись с действительностью. Не отличавшийся богатырским сложением, английский фельдмаршал утонул в бекеше.

А. М. Василевский успокоил:

— Дело поправимое. Завтра к утру бекеша будет доставлена вам в надлежащем виде.

Однако это не устраивало фельдмаршала, и он попросил, чтобы бекешу укоротили здесь же, при нем, он подождет. Все недоуменно переглянулись.

— Сергей Матвеевич, распорядитесь насчет портного,— сказал Александр Михайлович, обращаясь ко мне.

Я вышел. Минут через сорок привезли портного с машинкой. Была произведена примерка, и портной в приемной начальника Генштаба сел за работу.\

Между тем официальная часть визита была исчерпана. Завязался непринужденный разговор. Вспомнили дела минувших дней. Монтгомери с большой охотой и подробностями рассказал про известную нам битву под Эль-Аламейном, в которой он одержал победу над Роммелем. В третий раз выпили кофе. Наконец портной работу закончил, сделал еще одну примерку — бекеша была теперь впору. Довольный, не снимая ее, Монтгомери покинул Генштаб.

На следующий день я сопровождал его в Академию Генерального штаба. После ознакомления с аудиториями, лабораториями Монтгомери выступил перед слушателями с лекцией о той же битве под Эль-Аламейном. Через несколько минут после начала лекции два английских офицера неожиданно стали раздавать всем присутствующим какие-то листовки. Это выходило за рамки программы, и я обеспокоился: почему вдруг листовки и что в них написано? Взял одну, приказал сидевшему рядом переводчику прочесть ее. Оказывается, это опять об Эль-Аламейне — краткое описание… Сколько же понадобилось бы таких листовок и разных титулов, подумал я, нашим полководцам, к примеру Г. К. Жукову или И. С. Коневу, под руководством которых одержан целый ряд блистательных побед, по своему масштабу и результатам в несколько раз превосходящих победу под Эль-Аламейном!

Накануне отъезда фельдмаршала П. В. Сталин дал обед в честь Монтгомери. На обед приглашалось человек двадцать. К назначенному сроку мы — военные и представители МИДа собрались в Большом Кремлевском дворце. До начала обеда оставалось пять минут, а Монтгомери все не было. Дозвонились до резиденции: говорят — выехал. Тут же открывается дверь, и в приемный зал входит Монтгомери, одетый в бекешу и папаху.

— В чем дело? — бросились мы к сопровождавшим его советским офицерам.— Почему не раздели где положено?

— Категорически отказался, — был ответ.

Фельдмаршал, заметив замешательство и недоумение на лицах присутствующих, сказал:

— Хочу, чтобы меня увидел Генералиссимус Сталин в русской форме.

В это время вошел И. В. Сталин и члены правительства. Монтгомери объяснил и ему, в чем дело. Сталин посмеялся, сфотографировался вместе с ним. Потом Монти (как его звали англичане) тут же разделся, и начался обед.

На следующий день мы провожали Монтгомери с Центрального аэродрома. Он приехал в той же бекеше и папахе, принял рапорт начальника почетного караула и улетел, не расставаясь с нашим подарком…

И о врагах…

В предгорьях Альп обнаружились старые недруги Советской власти — генералы П. Н Краснов, А. Г. Шкуро, К. Султан-Гирей и другие. Мы давно и думать забыли об этих почти археологических древностях. Но в 1944 г., наступая в Югославии, советские войска встретились в боях с частями русского белогвардейского корпуса. Оказывается, всякого рода «бывшие» все еще лелеяли мечту о восстановлении «единой и неделимой», о поместьях и монархии. Алчные расчеты жили в душе этих людей вместе с лютой ненавистью ко всему советскому.

Таковыми и являлись бывший командующий всеми вооруженными силами Временного правительства Керенского и атаман Войска Донского Краснов, бывший командир 3-го конного корпуса деникинской армии Шкуро, бывший князь, душитель революции 1905 г. и командир Дикой дивизии, творившей кровавые оргии, Султан-Гирей. В годы войны все они вернулись к активной военной работе и пошли на службу к немецкому фашизму. По указанию гитлеровских чиновников генералы создавали вооруженные части из русских контрреволюционных и антисоветских элементов, которые воевали против Красной Армии и наших союзников с оружием в руках. Воевали они зло, остервенело, не ожидая пощады. Но под ударами советских войск и союзных армий «добровольцы» вынуждены были бежать в каменные теснины гор. С большими потерями они уползли в расположение англичан и, рассчитывая, что те, как и американцы, скоро примутся воевать против Советов, предложили им свои услуги. Однако просчитались… Советское правительство сделало тогда решительное представление союзникам по поводу Краснова, Шкуро, Султан-Гирея и других военных преступников. Англичане немного повременили, но, поскольку ни старые белогвардейские генералы, ни их воинство не представляли какой-либо ценности, загнали всех их в автомашины и передали в руки советских властей. Вся процедура передачи состояла в замене английского караула красноармейским.

Какими увидели советские воины этих «ископаемых»? Краснов-старший—дряхлый уже человек (он родился в 1869 г.) с прикрытыми старомодным пенсне воспаленными глазами, в форме немецкого генерала и погонами царской армии (как-никак, а оттенок, так сказать, сохранил). Речь отличалась изысканностью: Краснов за границей баловался сочинительством и сумел издать несколько ярых антисоветских романов, не имевших, правда, заметного успеха у «белой» публики. Вместе с ним англичане передали и его племянника — С. Н. Краснова, генерал-майора немецкой армии, в прошлом полковника царской лейб-гвардии и белогвардейца; этот еще не старый мужчина, как и дядя, душой и телом сотрудничал с гитлеровцами. Низкорослый, весь какой-то испитой, брызжущий злобой генерал Шкуро щеголял в несвежей черкеске с газырями. До последнего момента жизни Шкуро ничуть не скрывал лютой ненависти к Советской власти. Князь Султан-Гирей был худ и глуховат. Под черной черкеской скрывалось уже хилое тело. Прежний характер проявлялся лишь во вспышках злобы ко всему окружающему, особенно к нашим людям… Весь этот смердящий «букет» генералов тоже предстал перед советским судом. Все они были приговорены к смертной казни.

Солдатская смекалка

Как-то мы зашли в одну из солдатских землянок и еще с порога ощутили температуру, близкую к той, что бывает в хорошей бане. Посреди землянки стояла раскаленная докрасна железная печка, и в ней действительно бушевало пламя. Немолодой домовитый сержант четко приветствовал нас и гостеприимно пригласил, как говорится, «поближе к огоньку».

— Откуда ж дрова берете? — поинтересовались мы. С топливом на плацдарме было плохо: дрова подвозили через пролив только для варки пищи.

— А тут, поблизости,— ткнул сержант через плечо почерневшим от копоти большим пальцем правой руки, — дом кирпичный стоял… Вот им и топимся.

Мы дружно рассмеялись. Подумалось, что хозяин землянки намеревается с ходу выдать нам какой-то старый солдатский анекдот для всеобщего увеселения. Кому из нас не доводилось слышать, как бывалый солдат суп из топора сварил! Но вот чтобы он кирпичный дом в топку пустил — этакой диковины мы еще не знали. С интересом повернули головы к рассказчику. Но сержант вдруг смолк. Он знал службу и безмолвно ел глазами начальство. Потом неторопливо приоткрыл дверцу печки, и мы увидели, что в ней действительно горят кирпичи. Самые натуральные кирпичи!

Кто-то даже ахнул от неожиданности. Начались распросы, как да почему.

Сержант кивнул на стоявшее в углу землянки ведро. Там тоже лежали кирпичи, залитые доверху керосином. Через несколько часов после такой ванны они становились вполне готовыми к употреблению в качестве топлива.

— Не чета, конечно, настоящим дровам,— пояснил сержант. — Неудобства есть: прикурить, скажем, трудновато. Полено-то возьмешь из огня — и дух от него лесной идет и цигарка в целости. А кирпич, он, вишь, как полыхает. Ну ничего, управляемся. Горе только, когда на сырец нападешь: раз погорел и рассыпался. А настоящие кирпичи — те долговечны; погорят, погорят, а ты их опять в керосин, а из керосина снова в печку. Так и идет по кругу…

В другой землянке обогревались иначе. Здесь стояли саперы — люди высокой технической культуры. Они использовали трофейные противотанковые мины; выплавляли из них тол и жгли его в печке. Он горел ровным пламенем и без дыма. Соседи допытывались у саперов, чем они топятся, но те секрета не раскрывали. Командир взвода только жаловался, что трофеи скоро кончатся и тогда придется добывать мины из немецких заграждений. Охотники на это дело имелись.

“Чудо советской техники”, эффективно использованное в ходе наступления в Белоруссии в 44-м году.

Появились оригинальные приспособления. В частности, на 2-м Белорусском фронте была сконструирована так называемая летающая торпеда, очень простая по замыслу. На реактивный снаряд М-13 с помощью железных обручей крепилась деревянная бочка обтекаемой формы. Внутрь бочки заливался жидкий тол. Общий вес такого устройства достигал 100— 130 килограммов. Для устойчивости в полете к хвостовой его части приделывался деревянный стабилизатор. Стрельба производилась из деревянного ящика с железными полозьями в качестве направляющих. Ящик этот помещали предварительно в котлован и придавали ему нужный угол возвышения. При желании торпеды можно было запускать сериями по пять — десять единиц одновременно.

9 июня мы провели опытную стрельбу. Выпустили 26 торпед одиночным порядком и сериями. Дальность их полета достигала 1400 метров, а взрывы были такой силы, что в суглинистом грунте образовались воронки по шесть метров в диаметре и до трех метров глубиной. Командование фронта считало целесообразным применить в процессе артподготовки по крайней мере 2000 этих устройств. Но перед тем требовалось добыть столько же реактивных снарядов М-13, в которых очень нуждались все фронты. Пришлось опереться на авторитет Генштаба. В результате снаряды были получены и самодельные торпеды успешно дополнили мощь нашего огневого удара по обороне противника.

Источник: С.М. Штеменко “Генеральный штаб в годы войны”.

Written by gavrilaf

Автор книги Сергей Матвеевич Штеменко, генерал армии, офицер Генштаба. В мая 1943 стал начальником Оперативного управления Генерального штаба. В 1948 году возглавил Генштаб и стал заместителем министра Вооружённых сил СССР. С 1968 начальник штаба Объединенных Вооруженных Сил государств – участников Варшавского договора.

Как закалялась сталь

Сергей Матвеевич Штеменко

В Москву я приехал весной 1925 года из казачьей станицы Урюпинской (ныне г. Урюпинск Волгоградской области).

И дед и отец мой, уроженцы этой же станицы, имели, как и все казаки на Дону, фамилию на «ов» — Штеменковы. Но после смерти отца в 1916 году мать переделала ее на украинский лад. В Урюпинской я три зимы ходил в церковноприходскую школу и уже после революции закончил школу II ступени. Житье было тогда трудное, и на семейном совете решили, что мне и одному из моих сводных братьев надо, как тогда говорили, «ехать на заработки». В Новочеркасске или Ростове зацепиться было не за кого, а в Москве жила сестра отчима. Это и предопределило выбор города.

Конечно, мне, восемнадцатилетнему парню, впервые, кстати, надевшему настоящие ботинки, очень хотелось учиться, «выбиться в люди»…

Сергей Матвеевич некоторое время живёт в Москве, перебиваясь случайными заработками и вскоре решает поступать в военное училище…

Перспектива стать кавалеристом мне пришлась по душе. Пошел в военкомат наводить справки. А там сказали, что, если я хочу поступить в военную школу, — пожалуйста, как раз идет набор в Московскую пехотную школу имени М. Ю. Ашенбреннера. Кто такой Ашенбреннер, я не знал, но в пехоту идти не хотел: засмеют в станице…

Помыкавшись несколько дней, все же решил произвести разведку. В Лефортово на Красноказарменной улице нашел эту пехотную школу. А недалеко от нее еще две — Московскую артиллерийскую имени Л. Б. Красина и Военно-инженерную. Инженеры меня тогда мало интересовали. В артшколе же выяснил, что она готовила командиров взводов для конной (!) артиллерии и учиться надо было 4 года.

Без особого сожаления я расстался с прежней мечтой учиться на агронома и подал заявление в школу.

Надежд на поступление, правда, было мало. За полтора года скитаний за книгу, конечно, не брался и многое перезабыл, до экзаменов оставался всего месяц. Но, как говорится, было бы желание. В октябре 1926 года мы с моим станичником Петром Васильевым стали курсантами Московской артиллерийской школы. Оба попали в 3-ю конно-горную батарею, чем были весьма довольны…

Снова в Лефортово я попал в 1933 году, теперь уже слушателем Академии моторизации и механизации РККА.

В академии тогда было три факультета — командно-инженерный, эксплуатационный и промышленный. Я учился на командно-инженерном, переименованном впоследствии в командный, который выпускал командиров-танкистов. Военные предметы преподавались глубоко и, надо сказать, интересно. Тактика, оперативное искусство, военная история, военная география, изучение и вождение танков были моими любимыми дисциплинами. Большое внимание уделялось высшей математике, механике, физике, термодинамике, общественным дисциплинам. Изучали мы, кроме того, один из иностранных языков, военную администрацию и другие предметы. И весьма активно занимались спортом. Коня я окончательно сменил на мотоцикл. Тем более что на праздничных парадах академия выступала на мотоциклах. На втором курсе даже участвовал в мотопробеге Москва — Харьков — Москва. А во время очередной стажировки получил удостоверение летчика-наблюдателя.

Обратите внимание на огромный перечень знаний и практических умений, которые получали будущие офицеры. Думаю, что любой из однокурсников Штеменко выглядел бы просто гением на фоне нынешних студентов – будущих экономистов и “эффективных менеджеров”.

Жил здесь же, в Лефортово. Первый год — в общежитии. На втором году получил комнату в девять квадратных метров и привез семью из Киева… Поэтому, когда через год поселились в большей комнате дома, в строительстве которого на территории академии мы сами участвовали, то это уже казалось вершиной комфорта.

А этот отрывок большинству из нас покажется фантастикой. Собственное жильё у курсанта-второкурсника!

…С Крымом у меня лично связаны светлые воспоминания. Сюда я попал из Московской артиллерийской школы имени Л. Б. Красина. … в начале сентября 1927 года на утренней поверке командир батареи сказал, что в Севастополе формируется новая артиллерийская школа: на первый курс идет прием, а на три старших набирают курсантов со всех артиллерийских школ страны. Наша батарея должна была выделить в Севастополь по два человека с каждого курса.

Не долго думая, я толкнул своего земляка Петра Васильева, и мы оба шагнули вперед…

Прибыли мы в Севастополь. Выяснилось, что формировалась первая в Советском Союзе школа зенитной артиллерии. Около месяца не было никаких занятий: только уход за лошадьми — дважды чистка, водопой и кормежка — да строительство конюшен. Мы первый раз увидели море, искупались, повалялись на берегу и были несказанно довольны…

В городской отпуск увольняли, как и в Москве. В субботу: после занятий до 24.00; в воскресенье: до обеда — одна часть курсантов и после обеда — другая. Однако, где бы ты ни был — на чистку и водопой лошадей обязан являться, если не договорился с товарищем, что он все за тебя сделает, и не доложил об этом старшине…

Ну а тогда, в Севастополе, с началом нового 1929/30 учебного года шесть человек выпускного курса, по два человека с каждой батареи, вызвали к начальнику школы Вукотичу и комиссару Хейфецу. Там же были командир дивизиона Крюков и все три командира батарей.

— Вы знаете, конечно, о людях на производстве, которые берут обязательства лучше работать и перевыполняют планы. Называют их ударниками,— начал комиссар. Затем последовал настоящий доклад на тему, кто такие ударники, как они работают и какую пользу приносят стране.

Мы не понимали, к чему этот разговор, и лишь молча переглядывались.

— В школе решено поддержать это новое движение, не отставать от трудящихся и иметь своих ударников,— продолжил Вукотич.— Вот мы и выбрали для этого присутствующих здесь курсантов. Считаем, что вы будете достойны этого высокого звания. От вас требуется взять обязательство пройти годичный курс за полгода, с тем чтобы в мае сдать все положенные экзамены. Таким образом мы сделаем наш первый выпуск ударников.

— Все вы — большевики,— добавил комиссар,— значит, не подведете нашу школу. Будете заниматься в одной группе, сделаем вам облегчение по строевой службе. Придется, конечно, удлинить время занятий, пожертвовать зимним отпуском, выходными днями. Вот и все. У кого есть вопросы?

…Началась «ударная» жизнь. Облегчений особых не было, а тягот досталось много. Занимались вшестером по отдельной программе по 10 часов в день, а службу воинскую тоже несли: все ведь были помкомвзводы, командиры отделений, а я — старшина, и никто не слагал с нас обязанностей.

К 1 Мая программа была закончена, экзамены сданы, и вот долгожданный приказ Народного комиссара обороны о нашем выпуске и назначении…

Насколько мне помнится, этот выпуск ударников был первым и последним. Тогда шли эксперименты, поиски новых форм социалистического соревнования, не все оказалось приемлемым для военных училищ, и жизнь отметала ошибочное.

Очень интересное замечание, как мне кажется. Такие мелкие, на первый взгляд, моменты помогают ощутить дух времени, понять чем же жили и как думали те люди. Удивительная комбинация непреодолимой тяги ко всему новому, к поиску более эффективных подходов буквально во всех областях жизни, начиная бытом и заканчивая образованием, но в комплексе с практичностью и объективностью, которая немедленно выбраковывает все тупиковые пути – как же этого не хватает современному миру!

…Служба в полку началась с того, что командир учебной батареи, куда я был назначен, П. Ф. Чесных повел меня на конюшню, дал коня и тут же вместе со мной выехал в манеж, проверил умение ездить, брать препятствия, рубить и т. д. Сам он был терский казак, заядлый конник, спортсмен, вел спартанский образ жизни и требовал того же от подчиненных. После манежа — спортивный городок. Комбат посмотрел, что мы можем делать на гимнастических снарядах. Остался доволен всем, кроме одного: я не умел ходить на руках. А он при мне снял шашку и прошел на руках вдоль всей казармы батареи и сказал, что через два месяца пройдем это расстояние вместе.

Просто античный идеал человека – гармоничное совмещение знаний, практических навыков, культуры и идеальной физической формы. Сейчас мальчишки часто восхищаются японскими самураями – великолепными воинами, которые владели искусством стихосложения и каллиграфии. Но ведь близкие нам люди, наши дедушки были ничем не хуже. Даже лучше, потому что свою войну они выиграли.

Распорядок работы Генерального штаба

Служба в Генеральном штабе никогда не была легкой, тем более в военное время. Главное место в ней занимали, естественно, сбор и оценка разведывательных данных и текущей обстановки на фронтах, разработка вытекающих отсюда практических предложений и распоряжений, замыслов и планов предстоящих операций, планирование, обеспечение фронтов вооружением, боеприпасами и другими материальными средствами, создание резервов. Все это было очень сложно и не всегда осуществлялось так, как хотелось бы.

И. В. Сталин установил порядок круглосуточной работы Генштаба и лично регламентировал время его руководящего состава. Например, заместителю начальника Генштаба, на пост которого в декабре 1942 года прибыл А. И. Антонов, полагалось находиться при исполнении своих обязанностей по 17—18 часов в сутки. На отдых ему отводилось время с 5—6 часов утра до 12 дня. А мне, занимавшему с мая 1943 года должность начальника Оперативного управления, отдыхать разрешалось с 14 до 18— 19 часов. Точно так же были расписаны часы работы и отдыха для всех других руководящих работников.

Доклады Верховному Главнокомандующему делались, как правило, три раза в сутки. Первый из них имел место в 10—11 часов дня, обычно по телефону. Вечером, в 16—17 часов, докладывал заместитель начальника Генштаба. А ночью мы ехали в Ставку с итоговым докладом за сутки. Перед тем подготавливалась обстановка на картах масштаба 1 : 200 000 отдельно по каждому фронту с показом положения наших войск до дивизий, а в иных случаях и до полка. Даже досконально зная, где что произошло в течение суток, мы все равно перед каждой поездкой 2—3 часа тщательно разбирались в обстановке, связывались с командующими фронтами и начальниками их штабов, уточняли с ними отдельные детали проходивших или только еще планировавшихся операций, советовались и проверяли через них правильность своих предположений, рассматривали просьбы и заявки фронтов, а в последний час редактировали подготовленные на подпись проекты директив и распоряжений Ставки.

Все материалы, требовавшие решения Верховного Главнокомандования, заранее сортировались и раскладывались по трем разноцветным папкам. В красную папку попадали документы первостепенной важности, докладывавшиеся в первую очередь; это в основном приказы, директивы, распоряжения, планы распределения вооружения действующим войскам и резервам. Синяя папка предназначалась для бумаг второй очереди; обычно в нее шли различного рода просьбы. Содержимое же зеленой папки составляли представления к званиям и наградам, предложения и приказы о перемещениях и назначениях должностных лиц…

Справедливости ради должен заметить, что И. В. Сталин очень высоко ценил работников Генерального штаба и направлял их на самые ответственные посты в действующую армию…

Вопреки установившимся канонам Сталин считал, что хороший штабист никогда не подведет и на командной работе, но, для того чтобы быть полноценным штабным работником, надо знать жизнь войск. А потому всех нас без исключения командировали на фронты очень часто, и порой на продолжительное время…

Верховный не терпел даже малейшего вранья или приукрашивания действительности и жестоко карал тех, кто попадался на этом. Хорошо помню, как в ноябре 1943 года был снят с должности начальник штаба 1-го Украинского фронта за то, что не донес о захвате противником одного важного населенного пункта в надежде, что его удастся вернуть.

Естественно, что при докладах в Ставке мы очень следили за формулировками. Само собой у нас установилось правило никогда не докладывать непроверенные или сомнительные факты…

Доклады Генерального штаба в Ставке имели свой строгий порядок. После вызова по телефону мы садились в автомашину и по пустынной Москве отправлялись в Кремль или на «Ближнюю» — кунцевскую дачу Сталина. В Кремль въезжали через Боровицкие ворота и, обогнув здание Верховного Совета СССР по Ивановской площади, сворачивали в так называемый «уголок», где находились квартира и рабочий кабинет И. В. Сталина. Через кабинет Поскребышева входили в небольшое помещение начальника личной охраны Верховного Главнокомандующего и, наконец, попадали к нему самому.

В левой части кабинета со сводчатым потолком и обшитыми светлым дубом стенами стоял длинный прямоугольный стол. На нем мы развертывали карты и по ним докладывали за каждый фронт в отдельности, начиная с того, где в данный момент происходили главные события. Никакими предварительными записями не пользовались. Обстановку знали на память, и она была отражена на карте…

Сталин слушал доклад, прохаживаясь у стола с нашей стороны. Изредка подходил к своему письменному столу, стоявшему в глубине кабинета справа, брал две папиросы «Герцеговина Флор», разрывал и набивал табаком трубку. Правее письменного стола на особой подставке белела под стеклом гипсовая посмертная маска В. И. Ленина.

Доклад наш начинался с характеристики действий своих войск за истекшие сутки. Фронты, армии, танковые и механизированные корпуса назывались по фамилиям командующих и командиров, дивизии — по номерам. Так было установлено Сталиным. Потом мы все привыкли к этому и в Генштабе придерживались такой же системы.

Затем докладывались проекты директив, которые надо было отдать войскам… Сталин диктовал, я записывал. Потом он заставлял читать текст вслух и при этом вносил поправки. Эти документы, как правило, не перепечатывались на машинке, а прямо в оригинале поступали в находившуюся неподалеку аппаратную узла связи и немедленно передавались на фронты…

С доклада мы возвращались лишь в 3—4 часа утра.

Иногда приходилось бывать в Ставке и по два раза на протяжении одних суток.

Установленный Сталиным жесткий порядок работы Генштаба никто не мог изменить. Огромный объем этой работы, ее неотложность делали службу здесь крайне изнурительной. Работали на износ, наперед зная, что даже за малейшую ошибку с тебя будет строго взыскано. Не каждый мог выдержать такое напряжение. Некоторые из моих товарищей длительное время страдали впоследствии истощением нервной системы, сердечными заболеваниями. Многие сразу же после войны, не дослужив до возрастного срока, ушли в запас.

Должен заметить, что режим военного времени оставался в Генштабе почти неизменным вплоть до смерти Сталина: мы по-прежнему заканчивали свой трудовой день в 3—4 часа утра, а к 10—11 часам дня обязаны были опять являться на службу…

Насколько же высокой была мотивация этих людей и каким огромным запасом жизненных сил они обладали. Удивительно, но как такой распорядок выдерживал сам Верховный Главнокомандующий?

Во главе Генерального штаба

Описывая работу Генерального штаба в годы войны, я, конечно, обязан более или менее подробно рассказать о двух выдающихся его руководителях — А. М. Василевском и А. И. Антонове. Первый был начальником Генерального штаба с середины 1942 до февраля 1945 года. Второй вступил на этот высокий пост уже в конце войны, но еще задолго до того, будучи первым заместителем начальника Генштаба, в связи с длительным пребыванием А. М. Василевского на фронтах, успешно исполнял его обязанности.

Василевский

Александр Михайлович Василевский

За плечами у Александра Михайловича — первая мировая война, организаторская работа по формированию первых регулярных частей Красной Армии и служба на фронтах гражданской войны. После того как была разгромлена внутренняя контрреволюция и изгнаны с советской земли интервенты, он семь лет командовал полком. Все это время упорно учился и уже тогда зарекомендовал себя как командир с широким кругозором, вдумчивый, инициативный. Старшие начальники отмечали также скромность и выдержку Александра Михайловича.

В 1936 году, после недолгой службы в Приволжском военном округе, А. М. Василевский зачисляется в Академию Генерального штаба. Его знания и умение работать над оперативными вопросами здесь возросли, навыки отшлифовались, творческие возможности увеличились. И по окончании академии Александр Михайлович, в звании комбрига, получил назначение в Генеральный штаб. Сначала исполнял там должность помощника начальника оперативного отдела, а с середины 1939 года, когда создалось Оперативное управление, стал помощником, затем заместителем начальника управления по западу. На этом посту оперативное дарование А. М. Василевского упрочилось еще больше. Он стал ведущим лицом при разработке наиболее ответственных планов советского командования.

Началась Великая Отечественная война. 25 августа 1941 года генерал-майор А. М. Василевский назначается начальником Оперативного управления и одновременно становится заместителем начальника Генерального штаба. Принимает непосредственное участие в планировании операций по отражению вражеских ударов и разгрому немецко-фашистских войск на подступах к Москве…

Отличительной чертой Александра Михайловича всегда было доверие к подчиненным, глубокое уважение к людям, бережное отношение к их достоинству. Он тонко понимал, как трудно сохранять организованность и четкость в критической обстановке неблагоприятно развивавшегося для нас начала войны, и старался сплотить коллектив, создать такую рабочую обстановку, когда совсем не чувствовалось бы давления власти, а лишь ощущалось крепкое плечо старшего, более опытного товарища, на которое в случае необходимости можно опереться. За его теплоту, душевность, искренность мы все платили ему тем же. Василевский пользовался в Генштабе не только высочайшим авторитетом, но и всеобщей любовью.

С первых месяцев войны Александру Михайловичу пришлось близко общаться со Сталиным, который, как уже отмечалось, не терпел ответов приблизительных, наугад, часто требовал личного уточнения обстановки на месте. Не один раз работа Василевского в действующей армии была сопряжена с большим риском для жизни, но всегда выполнялась в срок и с безупречной точностью, а доклады его в Ставке отличались исчерпывающей полнотой и ясностью. Эти его качества Верховный Главнокомандующий оценивал в полной мере и все чаще стал посылать Александра Михайловича на фронт, когда возникала необходимость поглубже проанализировать тот или иной вопрос и выработать наиболее верное решение, сформулированное в виде готовых предложений.

Природа наделила А. М. Василевского редким даром буквально на лету схватывать главное, делать правильные выводы и как-то особенно ясно предвидеть, в каком направлении пойдет дальнейшее развитие событий. Однако он никогда не выставлял этого напоказ. Наоборот, всегда с подчеркнутым вниманием выслушивал мнения и соображения других, не имел привычки обрывать собеседника, даже если не согласен с ним, а терпеливо убеждал его, доказывал и в конечном счете обычно привлекал оппонента на свою сторону. В то же время Александр Михайлович умел постоять за собственную точку зрения перед Верховным Главнокомандующим. Делал это тактично, но достаточно твердо.

Для оперативного почерка А. М. Василевского характерна решительность замысла, стремление окружить противника, отсечь ому пути отхода или расколоть его группировку таким образом, чтобы по мере развития операции угроза изоляции нависала бы над ним все более и более. Таковы типичные черты Острогожско-Россошанской, Сталинградской, Белорусской, Мемельской и многих других операций, подготовка и проведение которых осуществлялись при личном участии Александра Михайловича. Печать решительности лежит и на Восточно-Прусской операции, во время которой А. М. Василевский командовал 3-м Белорусским фронтом, заменив погибшего в феврале 1945 года И. Д. Черняховского. За свои действия он всегда был готов безоговорочно держать ответ перед Родиной, а это, как известно, является высшим проявлением мужества военачальника. Успехами не кичился. Враг всякого приукрашательства, Василевский никогда в таких случаях не акцентировал внимание на собственной персоне, хотя роль его была подчас решающей.

Отлично понимая, сколь отрицательно сказывается на работе Генштаба частое отсутствие на месте начальника, Александр Михайлович настойчиво искал себе достойного заместителя. И такой человек был найден. 11 декабря 1942 года мы узнали, что по рекомендации А. М. Василевского на должность начальника Оперативного управления и заместителя начальника Генштаба назначен генерал-лейтенант А. И. Антонов, занимавший до того пост начальника штаба на Закавказском фронте.

Антонов

Алексей Иннокентьевич Антонов

Отличная теоретическая подготовка, высокие организаторские способности, ясный ум и большая выдержка наряду с выдающимся оперативным дарованием А. И. Антонова предвещали, казалось, длительное пребывание его у кормила Оперативного управления. Но в отсутствие А. М. Василевского, а оно становилось все чаще и длительнее, на плечи Алексея Иннокентьевича ложился непомерный груз обязанностей начальника Генерального штаба. Исполнять одновременно две такие тяжелые должности, да еще во время войны, было не под силу даже Антонову. Убедившись в этом, Ставка освободила его от непосредственного руководства Оперативным управлением, что позволило Алексею Иннокентьевичу практически возглавить Генеральный штаб, конечно поддерживая самый тесный контакт с А. М. Василевским, постоянно информируя его о всем существенном и получая взамен соответствующие указания, советы, поддержку.

Большой труженик и блестящий знаток штабной службы, Алексей Иннокентьевич крепко держал в своих руках все нити оперативного руководства боевыми действиями многомиллионной армии. За счет своей богатейшей эрудиции и тогда еще молодых сил он справлялся с этим безупречно. Представители Ставки, направляя свои доклады Верховному Главнокомандующему, непременно адресовали их копию «товарищу Антонову». Каждый знал, что Антонов предпримет по этим докладам все необходимое точно и в срок.

Высокая общая и особенно военная культура Алексея Иннокентьевича проявлялась в широте и глубине его подхода ко всем решительно вопросам работы Генштаба, в речах, в личном поведении, отношении к людям. За шесть лет совместной службы мне ни разу не приходилось видеть его «вышедшим из себя», вспылившим, ругающим кого-то. Он обладал удивительно уравновешенным характером, ничего, однако, общего не имевшим с мягкотелостью. Уравновешенность у Антонова сочеталась с редкой твердостью и, я бы сказал, с некоторой сухостью, даже суровостью в официальных отношениях. Кое-кто называл его педантом. Но это был хороший педантизм. Люди более дальновидные очень скоро проникались благодарностью к А. И. Антонову за его принципиальность и последовательную требовательность, совершенно необходимую на военной службе, да еще в дни тяжелой войны. Алексей Иннокентьевич не терпел верхоглядства, спешки, недоделок, формального отношения к должностным обязанностям. На поощрения был скуп, и заслужить их могли лишь люди думающие, инициативные, точные в работе. Весьма ценил время и тщательно его планировал. Видимо, поэтому даже строй его речи отличался лаконичностью и ясностью. Противник всякого пустозвонства, он отнюдь не злоупотреблял совещаниями, проводил их только в самых необходимых случаях и всегда оперативно, коротко.

У Верховного Главнокомандующего А. И. Антонов пользовался непререкаемым авторитетом. И я полагаю, что тут не последнюю роль сыграла мужественная прямота Алексея Иннокентьевича, правдивость его докладов, в которых всегда и все строго соответствовало истине, как бы горька она ни была. При необходимости Антонов осмеливался возражать Сталину и уж во всяком случае высказывал свое мнение.

Внешне далеко не одинаковые, А. М. Василевский и А. И. Антонов, по существу, имели очень много общего. Они достойно представляли советский Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны, многое сделали для нашей победы над врагом, и мы, их соратники, ближайшие помощники и ученики, всегда будем гордиться ими.

Продолжение следует…

Источник: С.М. Штеменко “Генеральный штаб в годы войны”.

Written by gavrilaf

Таким образом было принято решение о создании специального боевого корабля, который позволял бы контролировать любой субкосмический объект на любом отрезке его траектории.

В 1977 году ЦК КПСС и СМ СССР приняли Постановление о создании корабля проекта 1941 (при закладке получившего название “Урал”) с системой специальных технических средств разведки “Коралл”. Подготовку и согласование проекта постановления с многочисленными министерствами и ведомствами обеспечила группа сотрудников 10-го ГУ Минрадиопрома и Ленинградского филиала ГПТП под руководством В.Курышева, занимавшего в то время должность заместителя начальника главка.

Проектантом корабля стало Ленинградское ЦКБ “Айсберг” Минсудпрома, заводом-строителем – Балтийский завод имени С.Орджоникидзе. Головным разработчиком системы “Коралл” было назначено ЦНПО “Вымпел” Минрадиопрома. К созданию системы “Коралл” было привлечено более 200 НИИ, КБ, заводов-изготовителей и монтажно-настроечных организаций. Головной организацией по проведению монтажно-настроечных работ на комплексах и системе “Коралл” в целом, проведению заводских испытаний, обеспечению государственных испытаний и по сдаче системы Военно-морскому флоту было назначено Производственное объединение “Гранит”.

Заложили «Урал» в июне 1981 года, спустили на воду в 1983 году, а 6 января 1989 года на корабле был поднят Военно-морской флаг. Корабль получил бортовой номер ССВ-33.

Боевая служба

В 1989 году был подписан акт государственной приемки корабля и начался его переход в порт приписки Владивосток. Были составлены комплексные бригады из специалистов, которые во время плавания устраняли возможные неполадки. Руководство над двумя ЭВМ «Эльбрус» возглавил ученый Владимир Аникеев. ЭВМ никак не желали входить в рабочие параметры и капризничали. Впервые тропическое солнце Аникеев увидел на верхней палубе только на траверзе Сингапура. Практически он все время пропадал в глубинах корабля и доводил аппаратуру до кондиции, чтобы она могла обрабатывать и выдавать информацию в режиме реального времени. Через 59 дней красавец «Урал» зашел в залив Стрелок под Владивостоком. Причала для исполинского судна не оказалось, и он вынужден был стать на якорь в заливе.

Экипаж немедленно начал подготовку к боевому походу в район испытательного ракетного полигона ПРО США на атолле Кваджелейн. Однако этот поход так и не состоялся. Долгое время экипаж, даже с помощью специалистов Балтийского завода, не мог устранить неисправность в системе охлаждения корабельной ядерной установки. Были проблемы и с функционированием системы специальных технических средств “Коралл”.

Но настоящие проблемы начались, когда в соответствии с решением Верховного Совета СССР (Закон СССР «О всеобщей воинской обязанности» от 10.04.1989 г.) по освобождению от воинской службы бывших студентов, практически все высокоподготовленные младшие флотские специалисты срочной службы были уволены в запас.

Это отразилось на общей подготовленности и компетентности экипажа корабля.

Летом 1990 года на «Урале» случился пожар, в котором был выведена из строя кормовая машина: в результате пожара выгорели электрические кабели, идущие от кормового котла. Больше года энергообеспечённость корабля обеспечивала одна только носовая машина, но осенью 1991 года сгорела и она. После этого несколько месяцев всю энергию кораблю давали аварийные дизель-генераторы.

Денег на ремонт в распадающейся стране не было.

В результате, уникальный корабль, аналогов которому не было в мире, стал использоваться просто как общежитие для младшего офицерского состава. В различных источниках встречается информация, что “Урал” всё же нёс боевое дежурство, несмотря на поломки корабль успешно контролировал северную часть Тихого океана, перехватывая радиообмен в сетях ВМС, ВВС и ПЛО США и Японии.

В 2001 году сходивший всего лишь в один боевой поход корабль окончательно списали и поставили на прикол к отдалённому пирсу. Рядом с ним тоже на приколе находился собрат по несчастью — ракетный крейсер «Адмирал Лазарев» (бывший «Фрунзе», один из четырёх атомных ракетных ударных крейсеров проекта 1144 “Орлан”; единственный оставшийся в строю крейсер проекта 1144 “Пётр Великий” сейчас является флагманом Северного флота ВМФ РФ).

В апреле 2008 года был проведён тендер на утилизацию корабля и его ядерной энергоустановки.

Утилизация корабля проводится (2010) на ДВЗ «Звезда».

Тактико-технические данные корабля

Водоизмещение: стандартное 32780 тонн, полное 34640 тонн (по другим данным 32 780 т/ 36 500 т);

Длина: 265 метров;

Самое дорогое и высокотехнологичное общежитие в мире

Ширина: 30 м;

Осадка: 7.8 м (7,5 м);

Бронирование: отсутствует;

Силовая установка: ядерная энергетическая установка типа ОК-900, 2 х 171 МВт, 2 котла ВДРК-500, 2 турбозубчатых агрегата ГТЗА-688;

Скорость: 21.6 узлов;

Дальность плавания: неограничена;

Автономность: 180 суток;

Вооружение: по одной 76-мм артиллерийской установке на носу и в корме, четыре шестиствольные 30-мм артустановки «Ока» и четыре двуствольные 12,7-мм пулемётные установки «Утёс-М». Боезапаса должно было хватить минимум на 20 минут боя;

Зенитное вооружение: ПЗРК «Игла» (16 ракет 9М-313);

Авиация: 1 вертолет Ка-32;

Экипаж: 233 офицера, 690 старшин и матросов (по другим данным – 890 человек экипажа всего, из них не менее 400 офицеров и мичманов);

Основой радиоэлектронного оснащения корабля является разведывательный комплекс «Коралл», в том числе включающий в себя две ЭВМ типа «Эльбрус» и несколько ЭВМ «ЕС-1046».

«Эльбрус» — серия советских суперкомпьютеров, разработанных в Институте точной механики и вычислительной техники (ИТМиВТ) в 1970—1990-х годах, а также процессоры и системы на их основе.

Основным отличием системы Эльбрус является ориентация на языки высокого уровня 1980-х годов. Языки класса Ассемблер в системе отсутствуют. Базовый язык — Автокод Эльбрус Эль-76 (автор В. М. Пентковский), на котором написано общесистемное программное обеспечение (ОСПО), является языком класса Алгол. Он напоминает язык Алгол-68, основное различие состоит в динамическом связывании типов, которое поддержано на аппаратном уровне. При компиляции программа на Эль-76 переводилась в безоперандные команды стековой архитектуры.

Главное отличие архитектуры Эльбрус от большинства существующих систем — это использование тегов. В системе Эльбрус каждое слово памяти имеет кроме информационной части, содержащей элемент данных, ещё и управляющую часть — тег элемента, на основании которого аппаратура процессора динамически выполняет выбор нужного варианта операции и контроль типов операндов.

В аппаратуре и ОС реализован гибкий механизм управления виртуальной памятью (называющейся в документации «математической»). Программисту предоставляется возможность описывать массивы до 2 в 20 степени элементов.

Интересные факты из жизни корабля

• Главный конструктор «Урала», Архаров М. А., получил за этот уникальный проект медаль и звание Героя Социалистического труда. Кроме того, будучи гражданским лицом он получил воинское звание «контр-адмирал».
  

  "Урал" умирает...

• Корабль имеет построечный (постоянный) крен — 2 градуса на левый борт, что обусловливалось более развитой надстройкой именно на левом борту. Во время перехода корабля к месту дислокации и его нахождения в заливе Стрелок до пожара в 1990 г. этот крен компенсировался корабельными системами – работающие датчики килевой и боковой качки, а также прогиба корпуса показывали нормальное состояние.
• Благодаря своей уникальной конструкции «Урал» является единственным трёхмачтовым боевым кораблём в мире (если не считать входящие в состав многих ВМС учебные парусные корабли).
• В комплекс разведывательной аппаратуры корабля входил «фотоаппарат» с диаметром объектива около 1.5 метра.
• В 1988 году «Урал» посещал Генеральный секретарь ЦК КПСС, в дальнейшем первый и последний Президент СССР Михаил Горбачёв. Для него специально срезали часть надстройки и поставили трап, чтоб удобно было подняться на третий ярус. Но всё это оказалось напрасным: на корабль генсек так и не поднялся.
• В 1990 году во время пожара главного артиллерийского боезапаса Тихоокеанского флота корабль находился в 1,5-2 км от места возгорания. Несмотря на огромное количество разлетавшихся в разные стороны снарядов и ракет, благодаря умелому руководству командира капитана 1 ранга Кешкова и самоотверженным действиям всего экипажа, ни один снаряд, ракета или осколок не попали в корабль. Экипаж практически под шквальным огнём, ночью, при поддержке всего одного буксира вывел его в безопасное место.
• Первый командир “Урала”, капитан 1 ранга Илья Кешков обращался за помощью к президенту России Борису Ельцину. Ответа не получил.

Впечатления журналиста от “Урала”

В 2006 году на “Урале” побывал корреспондент газеты “Труд”. Ему удалось застать последние годы корабля.

В заливе Стрелок на юге Приморья, полтора десятка лет безо всякой пользы гниет у причала атомный разведывательный корабль ССВ-33 “Урал”. Язвительно прозванный тихоокеанцами каютоносцем. А еще ССВ расшифровывают как “специальный спальный вагон”. Как еще назвать эту головную боль нынешних адмиралов? С 1992 года, после единственного боевого похода, использовался гигантский корабль-разведчик как офицерское общежитие. На нем хоть как-то можно было жить.

А какие были надежды… Почти тысяча человек экипажа. Способность месяцами стоять у побережья США и “накрывать” средствами электронной разведки всю их территорию. Фиксировать все – от траекторий баллистических ракет до переговоров по мобильным телефонам. Здесь все уникально. Разведывательная аппаратура и вычислительный центр – по последнему слову техники. Для отдыха – курительный салон, бильярдная, спортивный и кинозалы, салон природы, игровые автоматы, две сауны и бассейн. Недаром абсолютно гражданскому главному конструктору “Урала” Архарову после ввода его детища в строй присвоили звания Героя Социалистического Труда и контр-адмирала.
Картина, которая открылась нам сегодня на борту “Урала”, ужасает. Быть может, проклятие корабля заключается в роковом для страны числе 1941? Именно так, к несчастью, кому-то пришло в голову назвать этот уникальный проект.

Странно, но через КПП к кораблю с ядерной установкой пропустили беспрепятственно. Мрачно глядели темные глазницы окон бывшего учебного отряда связистов, а также плавательного бассейна, в котором некогда моряки проходили легководолазную подготовку. Запустение и тлен. А посреди – намертво ошвартованный к причалу “Урал”. Даже просто подняться на его борт теперь опасно. Многие трапы уже без поручней. Вдоль бортов срезаны леера. На дверях нет ручек. Медные заглушки и краны давно свинчены и отправлены на металлолом. Экипаж “съежился” до 15 человек и помещается в одном кубрике. Ядерные реакторы заглушены, присматривает за ними один офицер. Во многих помещениях – вода. Крен на правый борт – 7 градусов. Два года назад, когда было на пару градусов меньше, “Урал” ставили в док и пытались выровнять. Не вышло. Плюнули и оставили догнивать.

Источники

• Корабль ССВ-33 «Урал» в Википедии
• Судно связи и управления, проект 1941
• Разведывательный корабль “Урал” с системой “Коралл”
• Судьба флотского суперразведчика
• Атомные монстры (Труд № 116, 29 июня 2006 г.)
• ЭВМ “Эльбрус” в Википедии

Written by gavrilaf

Но и крестоносцам тоже было на что посмотреть. Жоффруа сообщает:

Так вот, знайте, что они долго разглядывали Констан­тинополь, те, кто никогда его не видел, ибо когда они уви­дели эти высокие крепостные стены и мощные башни, которыми город был полностью окружен, и великолеп­ные дворцы, и парящие купола церквей — так много все­го представилось их глазам, что если бы сами не видели, никому бы не поверили. Никто и представить себе не мог длину и ширину города, который главенствовал между всеми городами. Они никогда бы не подумали, что где-либо на свете может существовать такой богатый и мощный город. И заметьте, не было среди них столь храбро­го и отважного человека, который не задрожал бы всем телом, и это не было удивительно, ибо с тех пор как со­творен мир, никогда столь великое дело не принималось таким малым числом людей.

Крестоносцы не спешили начать осаду. Они высади­лись на азиатском побережье пролива, возле император­ского дворца Халкедон в Скутари (современный Шкодер, Албания), чтобы пополнить запасы.

“Окружающая земля была прекрасна и плодородна; снопы только что сжатой пшеницы стояли в полях, так что любой человек мог взять, сколько ему надо”. Там они легко отразили нерешительную атаку небольшого отряда греческой кавалерии — конница бежала при первом отпоре. А позднее без церемоний рас­прощались с послом императора. Если, сказали они ему, его хозяин хочет передать трон своему племяннику, они попросят последнего проявить к дяде снисхождение. Если же император не согласен, пусть больше не посылает гон­цов, а подумает об обороне.

Вскоре после восхода 5 июля крестоносцы переправились через Босфор и высадились у Галаты, напротив бухты Золотого Рога. Галата была купеческим поселением, в ней находились иностранные торговые сообщества. У города не было кре­постных стен, единственным оборонительным сооружени­ем была большая круглая башня. Эта башня, однако, явля­лась важной стратегической точкой, потому что в ней сто­яла большая лебедка, поднимавшая и опускавшая цепь и блокировавшая в случае опасности вход в бухту Золотого Рога. Для защиты башни вышел большой отряд с импера­тором во главе. Но вид флотилии, со­стоявшей более чем из ста кораблей, скорость, с которой высаживались на берег люди и лошади, вытаскивали осад­ную технику — венецианцев в нерасторопности никто еще не упрекнул, — наполнили их ужасом, и едва первая волна крестоносцев приступила к атаке, как они развернулись и побежали, причем император снова был впереди всех.

В самой башне гарнизон сражался храбрее и выдержал двадцать четыре часа, тем не менее, к утру вынужден был сдаться. Венецианцы отстегнули огромную железную цепь, протянувшуюся на пятьсот ярдов через устье бухты, и с грохотом сбросили ее в воду. Флот вошел в бухту, уничтожив несколько византийских судов во внутренней гавани. Мор­ская победа была безоговорочной.

Константинополь, тем не менее, не сдался. Его северные крепостные стены — те, что шли вдоль берега бухты, — не могли сравниться мощью или великолепием с огромными опоясывающими город с суши стенами, возведенными в V веке императором Феодосием II, однако их яростно за­щищали. Постепенно греки стали набираться отваги и ре­шимости, которых до сих пор им так недоставало. За все 900 лет существования их город ни разу не покорялся инозем­ному захватчику. До сегодняшнего дня они и не думали, что такое может случиться. Очнувшись наконец-то и в пол­ной мере осознав угрожавшую им опасность, они пригото­вились сопротивляться.

Атака была направлена против самой слабой точки ви­зантийской обороны. Это был морской фасад император­ского Влахернского дворца, занимавший угол, образован­ный стеной Феодосия и той, что огибала бухту Золотого Рога с северо-западной оконечности города. Атаку начали утром, в четверг 17 июля, одновременно с суши и моря. Венеци­анские корабли шли низко, проседая под тяжестью осад­ной техники — стоявших на полубаке метательных орудий и таранов, тут же были сходни и штурмовые лестницы, подвешенные на канатных блоках между нок-реями. Пер­вая наземная атака франков была отбита англичанами и датчанами, которые в то время составляли знаменитую ва­ряжскую стражу императора. Исход битвы решили венеци­анцы и до значительной степени лично Энрико Дандоло.

Об отваге старого дожа нам известно не по отзывам хро­нистов Венецианской республики, а со слов Жоффруа де Виллардуэна. Он сообщает, что, хотя венецианский флот подошел так близко к берегу, что люди, стоявшие на штур­мовых лестницах, врукопашную сражались с защитника­ми города, венецианские моряки не решались втащить суда на берег.

И тут пришло время Дандоло проявить свою храбрость. Дож, человек старый, к тому же слепой, встал на носу гале­ры рядом со знаменем Святого Марка и крикнул людям, чтобы его первым высадили на сушу. И они послушались и высадили его на берег и вынесли знамя, тогда вслед за ним и остальные спрыгнули на берег и воткнули древко знаме­ни в землю. Когда другие венецианцы увидели штандарт святого Марка, а рядом с ним галеру дожа, то устыдились и последовали его примеру.

В разгар атаки защитникам стало ясно, что шансов у них нет. Дандоло послал весть франкским союзникам, что в ру­ках венецианцев не менее двадцати пяти башен. К этому времени его люди ворвались в город через бреши в стене и деревянные дома в влахернском квартале, примыкавшем к атакованному участку городской стены. В тот вечер Алек­сей III, император Константинополя, тайно бежал из горо­да. С собой он взял любимую дочь, нескольких наложниц, 10 000 фунтов золота и мешок с драгоценностями. В общем, приготовился к будущему, как сумел. При этом его жена и остальные дети остались в городе на милость победителю.

В самый критический момент своей истории Византия осталась без императора. На поспешно собранном городском совете решено было выпустить из тюрьмы старого Исаака Ангела и вер­нуть его на императорский трон. Он был совершенно слеп — брат из предосторожности лишил его не только тро­на, но и глаз. На трон уселся безнадежно некомпетентный правитель. Тем не менее, он был законным императором, и, вернув его, византийцы верили, что устранили причины дальнейших посягательств крестоносцев. В какой-то сте­пени так и случилось, однако оставался вопрос касательно обещаний, данных молодым Алексеем Бонифацию и Дан­доло. Исаак вынужден взять себе в соправители сына. Толь­ко тогда франки и венецианцы официально признали Иса­ака, после чего удалились к Галате и стали дожидаться обе­щанных наград.

1 августа 1203 года Алексея IV короновали и наделили полномочиями, такими же как у отца. И он тут же за­был об обещаниях, данных им весной в Заре. Имперская казна, после правления его дяди, была пуста. Против нало­гов, которые он вынужден был ввести, открыто выступили подданные. Они слишком хорошо знали, куда пойдут эти деньги. Тем временем духовенство, всю жизнь игравшее важную роль в политике Константинополя, возмутилось, когда Алексей принялся забирать церковную утварь и рас­плавлять ее. Еще больше разъярились, узнав о его планах расплатиться с римским папой. Прошла осень, настала зима, недовольство народа крепло, а присутствие ненави­стных и ненасытных франков усиливало напряжение. Од­нажды группа франков, слоняясь по городу, увидела в му­сульманском квартале маленькую мечеть, стоявшую за цер­ковью Святой Ирины. Мечеть разграбили и сожгли. Пламя распространилось, и в следующие сорок восемь часов Кон­стантинополь был охвачен самым страшным пожаром в его истории.

Алексея в тот момент в городе не было: он безуспешно искал сбежавшего дядю. Вернулся и увидел большую часть столицы в руинах, а своих подданных — почти открыто воюющими против чужеземцев. Напряжение достигло высшей точки. И когда несколько дней спустя делегация из троих крестоносцев и троих венецианцев явилась к Алек­сею что бы потребовать немедленного возврата долга, уже ничего нельзя было изменить.

Ирония судьбы: никто — ни крестоносцы, ни греки — не хотел войны. Жители Константинополя имели перед собой одну цель: избавиться от вандалов, разрушивших их лю­бимый город и доведших их до нищеты. Франки, со своей стороны, не забыли о причине, по которой оставили свои дома. И даже если греки отдадут долги, крестоносцы ничего не вы­играют: придется еще расплачиваться с Венецией.

Ключ к разрешению этой загадки был у Венеции, или, что более точно, у Энрико Дандоло. Он в любой момент мог дать приказ к отплытию. Если бы он так поступил, то и кре­стоносцы почувствовали бы облегчение, и византийцы бы возрадовались. Он не делал этого, потому что ждал, когда франки отдадут ему долг, а те, в свою очередь, надеялись на деньги, обещанные им Алексеем и его отцом. На самом деле этот долг представлял для него относительно малый интерес, едва ли больший, чем сам поход. Он думал о куда более великих вещах: о падении Византийской империи и установлении на троне Константинополя венецианской ма­рионетки.

Итак, надежды на мирный договор растаяли. Дандоло заговорил с франкскими союзниками по-другому. Нечего ожидать от Исаака и Алексея: они не постеснялись предать друзей, которым были обязаны троном. Если крестоносцы хотят получить то, что им было обещано, придется это взять силой. С моральной точки зрения они совершенно правы: вероломные Ангелы не могут ожидать проявления к себе лояльности. Надо войти в город с собственным лидером, назначить его императором, и тогда Венеция не только по­лучит по долгам, но и оправдает весь поход. В этом их шанс, они должны им воспользоваться сейчас, потому что такой возможности больше не представится.

В Константинополе тем временем, вместо того чтобы готовиться к обороне, выбирали нового правителя. 23 января 1204 года в храме Святой Софии собрались сенаторы, духовенство и представители наро­да — объявить Алексею о его смещении, а затем избрать преемника. Обсуждение шло три дня, после чего останови­лись кандидатуре Николая Канава. Но императором в итоге стал совсем другой человек.

Алексей Дука по кличке Мурцуфл, что значит нахмуренный, происходил из аристократической се­мьи. В его роду уже было два императора, а теперь он зани­мал должность протовестиария, что давало ему доступ к императорским покоям. Поздно вечером он вошел к спяще­му Алексею, разбудил его и сказал, что подданные восста­ли против него и предложил бежать. Закутав императора в длинный плащ, вывел его из дворца через боковую дверь, где уже дожидалась группа заговорщиков. На незадачли­вого юношу надели оковы и отвели в темницу. В темнице Алексей был задушен. Примерно в это же время умер его сле­пой отец. Что случилось с выбранным императором Николаем неизвестно.

Уничтожив соперников, Мурцуфл взошел на трон в храме Святой Со­фии как Алексей V. Он немедленно начал проявлять каче­ства лидера, которых так долго недоставало его империи. Впервые с момента прихода крестоносцев на крепостных стенах и в башнях появились люди: работая день и ночь до седьмого пота, они укрепляли их и надстраивали. Франкам ста­ла ясна одна вещь: переговоров больше не будет, а уж о дол­ге и речи идти не может: новый император не несет за него никакой ответственности. Ничего не оставалось как на­пасть на город, а теперь, когда Мурцуфл проявил себя как узурпатор, крестоносцы почувство­вали, что имеют на это полное моральное право. Тем более, что, в отличие от Алексея, он не является законным импе­ратором.

В начале марта в лагере у Галаты произошло несколько собраний. Обсуждался на них не столько план атаки — не­смотря на оборонительную работу Мурцуфла, с городом можно было легко справиться, — сколько управление им­перией после ее завоевания. Было решено, что и крестоносцы, и Венеция выдвинут по шесть делегатов в выборный комитет, и этот орган выберет нового императора. Если, как ожидалось, это будет франк, патриархом станет венециа­нец. Либо наоборот. Император получит четверть города и империи, включая два главных дворца — Влахернский в бухте Золотого Рога и старый дворец Буколеон на берегу Мраморного моря. Остающиеся три четверти разделят по­ровну: половина Венеции, другая половина — крестоносцам. Дож при этом освобождался от обязанностей ленной присяги императору. Вся добыча должна быть доставлена в определенное место и распределена поровну. Наконец, стороны обязаны были целый год оставаться в Константи­нополе, по крайней мере до марта 1205 года.

Нападение началось в пятницу утром, 9 апреля. Удар был направлен на тот участок морской стены против бухты Зо­лотого Рога, где отличились девять месяцев назад Дандоло и его люди. На этот раз попытка провалилась. Стены стали выше, а с венецианских мачт до башен было не добраться. К тому же греки построили платформы, с которых им удоб­но было обстреливать катапультами наступавших. К сере­дине дня атакующим пришлось разворачивать своих лю­дей, лошадей и орудия и возвращаться в Галату. Следующие два дня устраняли неполадки, в понедельник возобновили атаку. На этот раз венецианцы приводили свои корабли по­парно: это позволило им в два раза усилить давление на каждую башню. Вскоре подул северный ветер и прибил ко­рабли под самые стены, гребцам бы это оказалось не под силу. Теперь нападающие действовали под прикрытием навесов, протянутых от одной мачты к другой. Вскоре были захвачены две башни. Почти одновременно крестоносцы открыли ворота и ворвались в город.

Мурцуфл галопом скакал по улицам города, стараясь все­лить в жителей мужество и решительность, но, как пишет Никита Хониат:

Всех охватило отчаяние, никто не слушал ни прика­зов, ни угроз… Видя, что все усилия безуспешны, а с дру­гой стороны, опасаясь сам быть схваченным и попасть своего рода лакомым кушаньем или десертом в зубы ла­тинян, Дука бросился в большой дворец и, посадив с со­бой на шлюпку супругу царя Алексея царицу Ефросинью и дочь ее Евдоксию, в которую был влюблен с ранних лет, бесстыдный развратник и сластолюбец, без всякой спра­ведливости разведшийся с двумя супругами, оставил город, где царствовал два месяца и шестнадцать дней.

Как только победители ворвались в город, начался страшный грабеж, настолько оголтелый, что даже Виллардуэн пришел в ужас. Только к наступлению ночи, «устав от сражения и побоища», победители устроили перемирие и удалились в лагерь, разбитый на одной из площадей го­рода.

В эту ночь часть крестоносцев, опасаясь ответного удара, устроила пожар в районе, находившемся между ними и греками… город начал гореть, и огонь пылал всю эту ночь и весь следующий день до самого вечера. Это был третий пожар в Константинополе с той поры, как франки пришли в эту землю. И сгорело домов больше, чем их имеется в трех самых больших городах Франции.

После этого те из немногих защитников, кто еще не сло­жил оружия, потеряли желание продолжать бой. На следу­ющее утро крестоносцы проснулись и увидели, что сопро­тивление закончилось.

Но для жителей Константинополя трагедия едва нача­лась. Не для того армия так долго ждала падения самого богатого города мира. Теперь он принадлежал им, и, по­скольку для грабежа им отвели традиционные три дня, они набросились на город как саранча. Со времен варварских нашествий семь веков назад, Европа не была свидетелем такого разгула жестокости и вандализма. Никогда еще в столь короткое время не было уничтожено столько произведений искусства. Среди свидетелей, беспо­мощных, пришедших в ужас, почти не веривших в то, что люди, называвшие себя христианами, способны на такие чудовищные деяния, был Никита Хониат:

Не знаю, с чего начать и чем закончить описание все­го того, что совершили эти нечестивые люди. Они круши­ли святые изображения, швыряли мощи мучеников в ме­ста, которые я стыжусь называть, разбрасывали повсю­ду плоть и кровь Спасителя. Эти посланники антихриста хватали пресвятые сосуды и дискосы, вырывали из них драгоценные камни, а потом использовали их как чашки для питья… Тому же, что за богохульство творили они в Великой церкви [храм Святой Софии] трудно поверить. Алтарный престол, сложенный из драгоценных матери­алов, необыкновенный и вызывавший удивление у всех народов, был разбит и разделен на части между грабите­лями. .. Они ввели в храм лошадей и мулов, чтобы вывез­ти оттуда священные сосуды, а также серебро и золото, вырванное из трона, кафедры, дверей и мебели. Когда животные скользили на гладком полу и падали, они зака­лывали их мечами, оскверняя храм их кровью и пометом. На патриаршем престоле проститутки распевали пес­ни, оскорбляющие Иисуса Христа, отплясывали в святом месте непристойные танцы… честных женщин и даже монахинь насиловали в храме… На улицах, в домах и церквях слышались плач и причитания.

И все эти люди, продолжает хронист, ходили с нашитым на плечах крестом, крестом, который сами же поклялись пронести через христианские земли без кровопролития. А ведь они говорили, что поднимут оружие только против язычников, и от телесных удовольствий клялись отказать­ся, пока не сделают святое дело.

Это был самый темный час Константинополя, страш­нее того, что произошел два с половиной столетия спустя, когда город окончательно сдался османскому султану. Од­нако не все его сокровища погибли. Пока французы и фла­мандцы упивались разрушением, венецианцы головы не теряли. Они понимали толк в прекрасном и, хотя в грабе­жах не отставали от других, бессмысленно ничего не раз­рушали. Все то, что захватывали, отсылали в Венецию, на­чиная с четырех бронзовых коней, украшавших ипподром со времен Константина. После короткого пребывания в Арсенале коней перенесли к собору Сан Марко, где они и стоят сейчас над главным входом. Северный и южный фасады базилики украшены скульптурами и барельефами, доставленными в то же время. Внутри, в северном трансеп­те, висит чудесная икона Богоматери Никопеи (Победонос­ной) — императоры брали ее с собой перед сражением. Венеция обладает одной из самых больших коллекций ви­зантийских произведений искусства— еще одно доказа­тельство венецианской ненасытности.

После трех дней бойни порядок был восстановлен. Со­гласно договоренности, всю добычу — или ту ее часть, ко­торая не была успешно припрятана, — собрали в трех цер­квях и распределили: четверть — императору, остальное разделили на равные доли между франками и венецианца­ми. Как только это было сделано, крестоносцы заплатили Дандоло 50 000 серебряных марок, которые задолжали республике. Уладив эти формальности, обе стороны занялись следующим делом — выбором императора. Энрико Дандоло сразу отказался от притязаний, и выбор благода­ря давлению Венеции немедленно пал на добродушного и податливого Балдуина, графа Фландрского. 16 мая Балдуин был коронован в храме Святой Софии и стал третьим императором, избранным за один год. И хотя новоизбран­ный патриарх, венецианец Томазо Морозини, еще не при­ехал в Константинополь и соответственно не мог прини­мать участия в церемонии, мало кто из присутствующих стал бы отрицать, что новый император обязан своим ста­тусом Венецианской республике.

Венеция завладела лучшей частью имперской террито­рии. По условиям договора с крестоносцами ей отошло три четверти города и империи плюс право свободной торгов­ли в имперских владениях, при этом Геную и Пизу таких прав лишили. В самом Константинополе Дандоло потребо­вал целый район, окружавший храм Святой Софии, и зем­ли патриарха, раскинувшиеся до бухты Золотого Рога. Ве­неции также отошли территории, дававшие ей власть над Средиземноморьем — непрерывная цепь портов, начинав­шихся от лагуны и доходивших до Черного моря, включая западное побережье континентальной Греции, Ионические острова, весь Пелопоннес, Эвбею, Наксос и Андрос, Галли-поли, Фракийское побережье, город Адрианополь и, наконец, после непродолжительных, крайне важный остров Крит.

Не остается никаких сомнений в том, что венецианцы, а не французы или фламандцы, и даже не сам Балдуин, являвшийся, по сути, номинальной фигурой, были настоящими победителями в Четвертом крестовом походе. Этой победой они прежде всего были обязаны Энрико Дандоло. С самого начала, со дня, когда четыре года назад на Риальто прибыли франкские послы с просьбой о помощи в своем священном предприятии, он повернул все дело в пользу Ве­неции. Отвоевал Зару, защитил от нападений Египет и тем самым сохранил коммерческие интересы Венеции в мусульманском мире. Он незаметно направил франкские силы в Константинополь, возложив при этом на них ответствен­ность за принятые решения. В Константинополе его отва­га вдохновила первую атаку; талант дипломата способст­вовал смещению Ангелов, а это позволило захватить город. Благодаря дипломатическим способностям Дандоло был со­ставлен договор, согласно которому Венеция получила больше, чем она могла надеяться, что позволило ей зало­жить фундамент своей торговой империи. Дандоло мудро отказался от византийской короны, ведь приняв её он создал бы кон­ституционные проблемы у себя дома и, возможно, разру­шил бы республику. Наконец, побуждая франков создать в им­перии феодальные отношения — такой шаг неминуемо дол­жен был вызвать дробление и разлад и ослабить ее так, что­бы она не помешала венецианской экспансии, — он тем самым вывел Венецию за феодальные рамки. Для слепого девяностолетнего человека это было удивительным дости­жением.

Но даже и теперь Дандоло было не до отдыха. За преде­лами столицы греческие подданные империи продолжали сопротивление. Мурцуфла можно было более не опасаться: вскоре после женитьбы он был ослеплен ревнивым тестем, а год или два спустя его взяли в плен франки, доставили в Константинополь и сбросили с высокой колонны в центре города. Но еще один зять Алексея III создал в Никее импе­раторский двор в изгнании, двое Комнинов сделали то же самое в Трапезунде, а в Эпире бастард Ангел объявил себя независимым деспотом. Крестоносцам приходилось отби­ваться со всех сторон, и нигде не приходилось им так труд­но, как в только что приобретенном Венецией Адрианопо­ле, где сразу после Пасхи 1205 года император Балдуин по­пал в руки болгар, и старому дожу, сражавшемуся на его стороне, пришлось вывести ослабевшую армию назад, в Константинополь. Неизвестно, был ли Дандоло ранен, но тем не менее через шесть недель он скончался. Его тело, как ни странно, не было отправлено в Венецию, похорони­ли его в храме Святой Софии. Сейчас можно увидеть его гробницу в галерее над южным проходом.

Энрико Дандоло хорошо послужил своему городу. Уди­вительно, что венецианцы так и не поставили памятник са­мому великому дожу. Однако в общеевропейском масшта­бе он выглядит не лучшим образом. Нельзя сказать, что из-за него крестовые походы заслужили дурную славу, так как еще в предыдущем столетии они вошли в книгу истории христианства как черные ее главы. И все же четвер­тый поход превзошел все предыдущие предательством, ли­цемерием, жестокостью и алчностью. В XII веке Констан­тинополь был не просто самой великой и богатой столицей мира, но и самой культурной как в интеллектуальном, так и в художественном отношении. Он хранил главное евро­пейское классическое наследие, греческое и римское. Во время разграбления города западная цивилизация постра­дала даже больше, чем при нападении в V веке варваров на Рим, больше, чем при поджоге в VII веке знаменитой биб­лиотеки Александрии. Возможно, это была самая большая катастрофа в истории.

В политическом отношении урон тоже невозможно оце­нить. Хотя правление латинян на Босфоре длилось менее шестидесяти лет, греческая империя так и не вернула бы­лой мощи и утратила влияние на бывшие владения. При твердом руководстве сильная и процветающая Византия могла бы остановить турецкое нашествие. Однако эконо­мика ее теперь была подорвана, она лишилась части тер­риторий, а потому и не смогла защитить себя от оттоман­ского нашествия. Ирония судьбы: восточные христиане пятьсот лет вынуждены были страдать от мусульманского ига, а обрекли их на это люди, шедшие под знаменем Свя­того креста. Людей этих от имени Венецианской республи­ки перевез, вдохновил и повел за собой Энрико Дандоло. Из этой трагедии Венеция извлекла для себя огромную выго­ду, однако и она, и ее великолепный старый дож должны нести главную ответственность за разорение мира.

Источник: Джон Норман “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Точный возраст Энрико Дандоло неизвестен. Считается, что когда 1 января 1193 года его провозгласили дожем Венеции, ему было 75 лет, и он был абсолютно слеп. В это трудно поверить, хотя бы потому, что через десять лет после избрания мы застаём его геройствующим на стенах Константинополя. Убежденный, почти фанатичный патриот, он посвятил большую часть своей жизни республике. В 1171 году: он принимал участие в восточной экспедиции Витале Микеле, а на следующий год был одним из послов дожа в неудавшейся мирной миссии к Мануилу Комнину (император Византии).

Возможно, именно тогда он и потерял зрение? Согласно сочинению историка Андреа Дандоло (тёзки дожа), заносчивость и упрямство Энрико вывели Мануила из себя. Император арестовал его и частично ослепил. С другой стороны,  более надежный источник, приложение к “Хроникам Альтино”, сообщает, что дож Дзиани послал свою миссию в Константинополь только “после того как увидел, что три посла его предшественника вернулись целыми и невредимыми“. Эти слова – вместе с тем, что мы знаем о характере Мануила и отсутствием каких-либо других ссылок на волнения в Венеции – твердо указывают: хотя ослепление было частым наказанием в Византии, но в этом случае оно вряд ли имело место. В любом случае, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как Энрико Дандоло потерял зрение.

Ни возраст, ни слепота, похоже, ничуть не повлияли на энергию и способности Дандоло. Но уже в самом начале его правления, над Венецией начали сгущаться тучи. В Рождество 1194 года германский император Ген­рих VI в соборе Палермо принял корону Сицилии. Норманн­скому королевству Сицилии пришел конец.

Этого венецианцы боялись больше, чем чего-то другого. Особенно их беспокоило то, что они знали о самом Генрихе. Сын Фридриха Барбароссы обладал отцовской решительностью и силой воли. Свою ненависть, однако, направил он не столько против городов Северной Италии, сколько против Восточ­ной империи. Его цель была проста — уничтожить Визан­тию, подчинить себе старую Римскую империю, усилить ее, добавив большое средиземноморское владение, после чего совершить еще один крестовый поход и захватить Святую землю. Всего несколько лет назад такая мечта по­казалась бы фантастической, даже абсурдной, но Комнинов (византийская императорская фамилия) больше не было, а семья Ангелов, занявших трон Кон­стантинополя, оказалась неспособной к эффективному правлению. В 1195 году император Исаак II после десяти лет хаоса был свергнут с престола. Его брат Алексей, слабый и непредсказуемый человек, страдающей манией величия, был коронован под именем Алексея III. Никита Хониат написал о нем: “Какую бы бумагу ни поднес кто императору, он тотчас ее подписывал; будь там бесконечные вопросы, или бессмысленный набор слов, или требования про­сителя, чтобы море пахали, а по земле плавали, а горы переста­вили на середину моря, или. как в басне говорится, чтобы Афон поставили на Олимп“.

Святую землю тоже, казалось, было легко завоевать. Саладин умер, без него армии мусульман больше не являлись тем грозным противником, каким были недавно.

В планах Генриха не было места для независимой мор­ской республики, и если бы он добился успеха в своем пер­вом амбициозном плане — а он вполне мог в этом преус­петь, — то Венеция наверняка стала бы одной из его жертв. К счастью для Венеции, этого не случилось. В 1197 году в воз­расте тридцати двух лет Генрих умер в Мессине. Спустя несколь­ко месяцев за ним последовала его жена Констанция, оста­вив пятилетнего сына Фридриха на попечение папы Инно­кентия III.

Две империи остались без правителей, а норманнская Сицилия прекратила свое существование. В Германии на­чалась война за имперское наследие. Англия и Франция занялись проблема­ми наследования в связи со смертью в 1199 году Ричарда Львиное Сердце. Папа Иннокентий обнаружил, что в Евро­пе у него нет соперников. По поводу Византии он не испы­тывал сильных чувств, зато проявлял энтузиазм в отноше­нии крестовых походов. Трудность заключалась в отыска­нии подходящих лидеров. Смерть коронованных особ его не волновала. Опыт показал, что короли и принцы, возбуж­давшие национальное соперничество и беспокоившиеся о протоколах и процедурах, создавали больше шума, чем следовало. Несколько крупных аристократов замечательно подойдут для достижения цели.

Главной проблемой был способ передвижения. Ричард Львиное Сердце, прежде чем покинуть Палестину, выска­зал мнение, что самым слабым местом мусульманского Во­стока был Египет, и именно туда должны быть направлены в первую очередь следующие экспедиции. Из этого ясно сле­довало, что новая армия должна переправляться по морю, и ей потребуются корабли, а столько кораблей можно по­лучить лишь в Венецианской республике.

В 1201 году, в первую неделю Великого поста, группа из шести рыцарей во главе с Жоффруа де Виллардуэном, мар­шалом Шампани, явилась в Венецию. Свою просьбу они изложили на заседании Большого совета. Ответ они полу­чили через восемь дней. Республика обязалась предоста­вить сроком на один год суда для перевозки 4500 рыцарей и столько же коней, а также 9000 оруженосцев и 20 000 пе­ших воинов вместе с оружием и снаряжением. Также республика обязалась снабжать войска съе­стными припасами в течение 9 месяцев. Цена составит 84 000 серебряных марок (марка в данном случае это мера веса, а не монета). Кроме того, Венеция принимала обязательства сна­рядить на годичный срок за свои средства пятьдесят пол­ностью экипированных галер при условии, что она полу­чит половину всех завоеванных территорий.

Жоффруа оставил полный от­чет не только о самом походе, но и о приготовлениях к нему. На первых страницах своих хроник он дает нам глазами очевидца описание вене­цианской демократии, такой, какой она была в действии. Дож Дандоло, прежде чем принять решение, несколько раз консультировался с Советом сорока, с прегади и Большим советом. Но в деле такой важности необхо­дима была и ассамблея глав семейств — аренго. Итак, пи­шет Жоффруа:

Он собрал по меньшей мере десять тысяч человек в церкви Святого Марка, самой красивой в городе. Отслу­жили мессу и обратились к Богу, чтобы он их наставил. После мессы дож созвал послов и наказал им, чтобы они сами просили народ принять участие в походе. Жоф­фруа де Виллардуэн, маршал Шампани, выступил с ре­чью. Тогда дож и люди воздели руки и закричали, как один человек: “Мы согласны! Мы согласны!” И таким громким был крик, что, казалось, земля дрожит под но­гами.

На следующий день были заключены контракты. Было решено, что крестоносцы соберутся в Венеции в день святого Иоанна, 24 июня 1202 года. Флот будет их ждать.

Но в на­значенный для встречи день, армия, собравшая­ся в Лидо, насчитывала менее трети ожидаемого.

Для тех, кто пришел, как и планировалось, ситуация бы­ла высшей степени неловкой. Венеция исполнила свою часть сделки: флот стоял в ожидании крестоносцев. Ни один человек, по словам Жоффруа, не видел ничего пре­краснее, только вот флотилия была в три раза больше, чем требовалось для собравшихся на берегу людей. В таком маленьком составе крестоносцы не могли надеяться за­платить венецианцам деньги, которые им пообещали. Их предводитель, маркиз Бонифаций Монферратский прибыл в Венецию дольно поздно и тут же обнаружил, что экспедиции грозит провал. Венеци­анцы не только отказывались выпустить из порта хотя бы один корабль, прежде чем им заплатят деньги, они даже угрожали не отпустить провизию ожидавшей армии — уг­роза тем более серьезная, что армия была заперта в Лидо и солдатам запрещено было входить в город. Эта мера, сле­дует отметить, была не столь уж чрезвычайной, напротив, при таких обстоятельствах венецианцы проявили обыч­ную предосторожность: нельзя было допустить наруше­ния мира или распространения болезней. Атмосферу это, впрочем, вряд ли улучшило. Бонифаций опустошил собственные сундуки, многие рыцари и бароны поступили так же, и каждому человеку в армии пришлось отдать то, что он мог, но общая сумма, включая золото и серебро, все же была на 34 000 марок меньше того, что требовалось.

Пока деньги продолжали поступать, Дандоло держал крестоносцев в неизвестности. Убедившись, что выкачал все, он выступил с предложением. Город Зара, заметил он, недавно попал в руки короля Венгрии. Если франки согла­сятся помочь Венеции отвоевать его, то они подождут с долгом. Это было циничное предложение, и как только папа Иннокентий услышал его, он тут же послал гонца с распо­ряжением от него отказаться. Но у крестоносцев, как он понял позднее, выбора не оставалось.

В соборе была совершена еще одна церемония, которую Энрико Дандоло, несмотря на свои годы, провел великолеп­но. Он обратился,к подданным. Жоффруа де Виллардуэн, присутствовавший при этом, приводит его речь:

“Синьоры! Отныне вы соединились с самыми достой­ными людьми на свете и ради самого высокого дела, ко­торое кем-либо и когда-нибудь предпринималось. Я уже стар и немощен и нуждаюсь в покое, к тому же тело мое изувечено, но тем не менее я вижу, что среди вас нет никого, кто мог бы руководить вами, как я, ваш правитель. Если вы дозволите, чтобы я взял крест, дабы оберегать и вести вас, и чтобы на моем месте остался мой сын и за­щищал бы страну, тогда я отправлюсь жить или умереть с вами и крестоносцами”.

И когда они услышали его, то закричали все как один человек: “Богом просим вас поступить именно так и от­правиться с нами!”

Затем он сошел с кафедры и направился к алтарю, встал на колени, рыдая, и ему нашили крест на большую шапку, ибо он хотел, чтобы все видели этот крест.

Итак, 8 ноября 1202 года крестоносцы отплыли из Ве­неции в Четвертый крестовый поход. 480 кораблей, возглавляемые галерой самого дожа, “окрашенной в алый цвет, с шелковым тентом того же цвета, под стук кимвал, под пе­ние четырех серебряных труб” отправились не в Египет и не в Палестину. Неделю спустя они взяли Зару и разграби­ли город. Между венецианцами и франками почти немед­ленно развязалась драка за добычу, что вряд ли предвеща­ло благополучный исход экспедиции, тем не менее мир был восстановлен, и две группы зазимовали в разных частях го­рода. Тем временем новость об этом событии дошла до папы. Иннокентий разгневался и захотел запретить всю экспеди­цию. Хотя позже он передумал и распространил свой за­прет только на венецианцев, начало похода нельзя было на­звать удачным.

Худшее, однако, было еще впереди. В начале следующе­го года прибыл гонец с письмом к Бонифацию от герман­ского короля, Филиппа Швабского (1178-1208). Филипп был не только сыном Барбароссы, братом императора Ген­риха VI, чья смерть пять лет назад оставила пустым трон императора Запада. Он был также и зятем низложенного императора Византии Исаака Ангела, так что, когда его юный сын, еще один Алексей, в 1201 году бежал из тюрь­мы, в которую он и его отец были заключены, двор Филип­па стал для него естественным убежищем. Там он встретил Бонифация незадолго до отъезда последнего в Венецию. Возможно, что именно тогда эти трое разработали план, который Филипп теперь официально изложил в письме. Если крестоносцы проводят юного Алексея в Константино­поль и посадят его на трон вместо узурпатора-дяди, Алек­сей, в свою очередь, профинансирует завоевание Египта, даст дополнительно своих 10 000 солдат, а потом будет в Святой земле содержать за свой счет 500 рыцарей. Он так­же передаст церковь в Константинополе под покровитель­ство Рима.

Бонифацию этот план понравился. Кроме явных долго­срочных выгод для самого похода и возможности выпла­тить долг Венеции, он увидел в этом собственную выгоду. А почему бы и нет? За прошедшие сто лет многие крестоносцы не считали за грех, следуя за Крестом, обогатиться. Когда Бонифаций рассказал об этой идее Дандоло, старый дож воспринял ее с энтузиазмом. Отлучение от церкви его не пугало: папские запреты Венеция нарушала не в первый и не в последний раз. Военный и дипломатический опыт мало поспособство­вали его любви к Византии. Кроме того, нынешний импе­ратор, вступив на трон, создал невероятные трудности при продлении торговых льгот, дарованных его предшествен­ником. Соперничество с Генуей и Пизой становилось все яростнее. Если Венеция хочет сохранить влияние на вос­точных рынках, она должна вести активные действия. Та­ким действием станет изменение пункта назначения египетской экспедиции.

Армия крестоносцев приняла изменение планов охотнее, чем можно было ожидать. И хотя некоторые все же отказа­лись и направились в Палестину, большинство было радо осуществить план, обещавший богатство. Тем более что со времен великой схизмы, и даже еще раньше, Византия на Западе не пользо­валась популярностью. Обычный франк о Византии практически ничего не знал, однако все слышали истории о ее несметном богатстве. И для любой средневековой армии, будь на ее штандартах Святой крест или что-то другое, сказочно богатый город означал только одно — добычу.

Молодой Алексей лично явился в Зару к концу апреля, и спустя несколько дней флот пустился в плавание, сделав остановки в Дураццо и Корфу. В обоих городах Алексея на­звали законным императором Востока. 24 июня 1203 года через год после встречи в Венеции, он бросил якорь у Кон­стантинополя. Узурпатор Алексей III получил много преду­преждений о приходе флота, тем не менее, не подготовил свою столицу к обороне. Доки уже 16 лет стояли без дела. По свидетельству Никиты Хониата — как бывший секретарь императора, он хорошо знал, что происходит, — тот позволил своему адмиралу (яв­лявшемуся его шурином) продать все якоря, паруса и осна­стку нескольких оставшихся судов. Теперь они преврати­лись в бесполезные скорлупки, гниющие во внутренней га­вани. Подданные императора, собравшиеся на стенах, с тупым изумлением смотрели на огромный военный флот, входивший в устье Босфора.

Продолжение следует…

Источник: Джон Норман “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Вторая часть: http://www.frontier.net.ua/2009/11/battle-of-lepanto-2/

Краткая справка о типах кораблей участвовавших в сражении

Галера

Галера - легкое, узкое, быстроходное судно, около 47 метров длины, около 6 метров (5,85 м) ширины и 2,5 метра глубины внутри; осадка немного более метра. Древний таран у галеры выродился в длинный 6-7 метровый выступ, который, пожалуй, лучше назвать “клювом”, так как он был устроен не под ватерлинией и не на ней, а выше ее. Этот “клюв” не годился для тарана, так как при его помощи можно было нанести удар только в борт корабля, выше поверхности воды, или, при практиковавшемся в те времена наскакивании одного корабля на другой, нос против носа – можно было обломать этим клювом несколько весел или вывести из строя гребцов; поэтому пользоваться тараном совершенно перестали, несмотря на то, что в других отношениях тактика боя изменилась весьма мало. Кормовая часть галер поднималась выше штевня; общая длина от конца “клюва” до кормы доходила до 55 метров.

Число весел было по 25-23 на каждой стороне; длина их доходила до 12 метров (11,8) и более; на больших адмиральских галерах она доходила до 15 метров; для работы таким веслом одного человека было недостаточно, почему на каждом весле работало до пяти человек – крайние гребцы у внутреннего конца весла уже не имели возможности сидеть, а должны были ходить или бегать взад и вперед. На больших галерах было до 250 гребцов.

Гребцами были рабы или военнопленные, с которыми обращались как с рабами; позднее для этой цели употреблялись главным образом преступники, для чего и введено было наказание – ссылка на галеры. Чтобы обеспечить нужное число гребцов, судьям было предписано ссылать на галеры возможно большее число преступников; убийцы приговаривались к пожизненной работе на галерах, а для меньших преступлений и проступков, срок соответственно сокращался; в крайних случаях экипажи набирались принудительной вербовкой.

Рангоут галеры состоял из двух мачт, выдвинутых к передней части судна, с латинскими парусами; для управления служил руль. Вооружение галеры состояло из 3-5 орудий на носу, причем в середине стояло 36-фунтовое, затем два 8-фунтовых и два 4-фунтовых; кроме того были еще камнеметы для метания на небольшие расстояния камней весом в 30-80 футов. Артиллерия в те времена была еще очень несовершенна, поэтому во время сражения, как при атаке, так и при обороне, главная роль принадлежала солдатам, входившим в состав экипажа.

При малой эффективности метательного оружия флоты должны были во время сражения подступать вплотную друг к другу, вследствие чего, и за упразднением тарана, исход сражения решался большей частью абордажным боем. “Клюв”, имевший 6-7 метров длины, служил абордажным мостом. Поэтому численность, вооружение и храбрость солдат имели громадное значение.

Длинные, низкие, мелкосидящие и легкие галеры не могли противостоять свежей погоде даже в Средиземном море; поэтому плавание требовало большой осторожности. Оставаться на ночь в море считалось нежелательным; если этого нельзя было избежать, то суда ложились в дрейф, при чем нос по возможности облегчался переносом всех тяжестей на корму. Вообще же старались ограничиваться небольшими дневными переходами. Таким образом, радиус действия галер был очень мал, гораздо меньше, чем у афинских трирем.

Галеас

Галеасы появились лишь в середине XVI века, когда артиллерия начала приобретать преобладающее значение. Первый галеас был построен венецианцами и к 1571 г. такие суда, были только у них. Длина галеасов достигала 57 метров, отношение длины к ширине 6:1. Галеасы были гораздо неповоротливее галер, двигались, большей частью, под парусами и только в бою шли на веслах. Весла, числом 30-50, длиной в 16 метров, на каждом из них работало по 5-8 человек, так что число гребцов доходило до 400. Кроме них на корабле было еще 200-300 матросов и солдат.

Рангоут состоял из трех мачт с латинскими парусами; для управления, кроме постоянного руля, служило еще по одному рулевому веслу с каждой стороны, как у трирем в древности; суда эти были очень валки, но, тем не менее, ходили под парусами гораздо лучше, чем галеры.

Вооружение было распределено на носу и на корме, при чем нос был вооружен сильнее. Самое сильное орудие, 50-80 фунтовое, стояло на носу. В позднейшие времена на галеасах ставилось до 10 тяжелых носовых орудий, в два яруса, и 8 кормовых; кроме того, по бортам, даже между гребцами, устанавливалось множество легких пушек, так что общее число орудий доходило до 72. Уже во времена Лепантского сражения, артиллерийское вооружение галеасов настолько превосходило вооружение галер, что командир каждого галеаса обязывался вести бой с пятью галерами. Флагманский корабль эскадры галеасов при Лепанто, “Сан Лоренцо” имел 50 орудий, из которых было четыре 60-фунтовых, шесть 9-фунтовых, десять 6-фунтовых и пятнадцать мелких орудий. Вес снарядов для всех орудий одного борта, т. е. так называемый вес бортового залпа, равнялся 370 фунтов. Экипаж “Сан Лоренцо” состоял почти из 700 человек: 130 матросов, 260 солдат и около 300 гребцов.

Ссылка на книгу Альфреда Штенцеля http://enoth.narod.ru/Stenzel/Stenzel00.htm.

Written by gavrilaf

В книге Альфреда Штенцеля указано, что первыми в центре ударили шесть венецианских галеасов, которые мощным артиллерийским огнём внесли смятение в ряды турков и прорвали их строй. Больше о них ничего не говориться, похоже, что турки даже не пытались их атаковать. Из-за высоких бортов галеас очень трудно взять на абордаж и практически невозможно захватить, учитывая размер команды.

Тем временем на юге дела шли не так хорошо. С самого начала наступления Джан Андреа Дориа тревожила его позиция. Турецкий левый фланг под командованием Улук Али, который ему противостоял, был длиннее и сильнее – девяносто три корабля против шестидесяти четырёх – и, растянувшись в южном направлении, угрожал обойти левый фланг Дориа. Чтобы избежать этой опасности, генуэзец изменил курс в направлении юго-востока, результатом этого манёвра стал постоянно увеличивающийся разрыв между ним и доном Хуаном. Решение было откровенно неудачным. Улук Али увидел этот разрыв и немедленно изменил свои планы, повернув к северо-западу с целью прорвать строй христиан и напасть на них с тыла. Следуя этим курсом, он добрался до южной части эскадры дона Хуана, состоявшей из нескольких кораблей мальтийских рыцарей. Мальтийцы сражались доблестно, но против настолько превосходящего противника y них не было ни одного шанса, и они погибли все до последнего. Их флагман был взят на буксир, и Улук Али поднял захваченное знамя мальтийцев на своём корабле.

К этому времени дон Хуан де Кардона, восемь галер которого находились в резерве, поспешил на помощь рыцарям. Когда он подошёл на него обрушились шестнадцать турецких галер. Последовала самая жестокая и кровавая схватка за весь день. Когда она закончилась, 450 из 500 солдат на галерах Кардоны были убиты или ранены, а сам Кардона был при смерти. На нескольких кораблях, как обнаружилось потом, остались только трупы. Тем временем другие турецкие корабли спешили спастись: второй резерв, которым командовал Санта-Крус и сам дон Хуан Австрийский шли на помощь. Улук Али не стал задерживаться дольше, приказал тринадцати из своих галер грести побыстрее и на полной скорости увёл их на северо-запад в направлении Санта-Мауры (современный Левкас) и Превезы. Оставшиеся галеры вырвались в другом направлении и вернулись в Лепанто.

Несмотря на смятение и ужасные потери, во многом ставшие результатом некомпетентности и трусости Джан Андреа Дориа (многие капитаны напрямую обвиняли его после битвы), битва при Лепанто стала ошеломляющей победой для христиан. Согласно оценкам они потеряли всего лишь 13 галер, уничтожив 113 турецких. Потери в живой силе составили не более 15 000 человек у христиан, турки предположительно потеряли вдвое больше, 8000 турецких солдат и моряков попали в плен. Было захвачено огромное количество трофеев, только на флагмане Али-паши обнаружилось 150 000 цехинов. Кроме того, были освобождены 15 000 христианских галерных рабов.

Основные факторы, сыгравшие решающую роль в победе христиан.

1. Умелое управление флотом со стороны командующего, дона Хуана Австрийского.
2. Больший размер абордажной команды на галерах Лиги: 120-150 солдат против 30-40 у турков.
3. Солдаты Лиги в целом были лучше обучены и вооружены. Испанская пехота и немецкие ландскнехты в ближнем бою превосходили даже янычар – лучших солдат, которые были у турков. Христианские стрелки были поголовно вооружены аркебузами, тогда как турки главным образом использовали луки и арбалеты.
4. Более умелое использование артиллерии.

Несмотря на блестящую победу, в стратегическом плане сражение при Лепанто мало что изменило. Вместо решительных действий по закреплению своих позиций на море участники Священной лиги теряли время в бесплодных спорах по поводу дальнейших планов. Через месяц флоты союзников, ни о чем не договорив¬шись, разошлись по своим портам. Турецкий султан полу¬чил возможность к весне следующего года восстановить свой флот. Священная лига распалась. В марте 1573 г. Венеция подписала мирный договор с Турцией, по кото¬рому уступала туркам остров Кипр и выплачивала большую контрибуцию. Турция вновь утвердила свое господство в Восточном Средиземноморье.

В будущем исход морских сражений стал решаться больше при помощи артиллерии, чем абордажа. Это, в свою очередь, означало применение больших по размеру и более тяжёлых кораблей, которые могли двигаться только под парусом. Битва при Лепанто была последним крупным морским сражением , в котором участвовали весельные галеры, таранившие друг друга. На смену им пришла эпоха бортовых залпов.

Среди раненых христиан на борту одной из галер под названием “Маркиза” был Мигель де Сервантес (по некоторым данным он командовал абордажной командой). Он был дважды ранен в грудь, третий выстрел навсегда изувечил его левую руку – “к большей славе правой”, как он писал. Сервантес описывал Лепанто как “величайшее событие, которому когда-либо были свидетелями прошлые или нынешние поколения, или поколения будущие могут надеяться увидеть”, и больше всего в своей жизни гордился своим участием в этом сражении.

Written by gavrilaf