Предполагаемый маршрут экспедиции Франклина

В 1852 году поиски возобновились с новой силой. На север отправилась новая экспедиция под командованием Эдварда Белчера (будущего адмирала, основателя колонии в Гонконге и дальнего родственника американского генерала Дугласа Макартура). Основу этой экспедиции составляли уже проверенные в ледовых условиях четыре корабля: “Резолют”, “Ассистенс”, “Интрепид” и “Пионер”. К ним присоединились суда “Норт Стар” и “Изабелла”, посланная на деньги Джейн Франклин под командованием Эдварда Инглфилда (Edward Augustus Inglefield).

Не зная точно, куда направился Франклин от острова Бичи, приходилось проверять все возможные варианты. Белчер решил разделить свои суда на три группы и начать поиски в нескольких направлениях. Сам руководитель экспедиции на кораблях “Ассистенс” и “Пионер” отправился на север по проливам Веллингтон и Нортумберленд. Другая група с кораблями “Резолют” и “Интрепид” под командованием Генри Келлетта (вернувшегося из Берингова пролива) должна была вести поиск на запад в сторону пролива Мелвилл. Как и в предыдущей экспедиции, были проигнорированы сведения Джейн Франклин о возможном повороте “Эребуса” и “Террора” на юг. Все поиски были по-прежнему сосредоточены вокруг основных проливов, где никаких следов пропавшей экспедиции не нашли.

Экспедиция Белчера расширила представления о Канадском арктическом архипелаге, нанеся на карты острова Северный Корнуэлл, Северный Кент, Букингэм, Принца Эдуарда и многие другие. Активно проводились метеорологические и биологические исследования. В числе прочего Белчер провел расчеты массы ледяных полей, определив, что поле площадью в 300 квадратных ярдов должно весить 63080 тонн. Получалось, что в мире в середине XIX века не существовало корабля, способного выдержать давление движущихся льдов. Эта грустная теория подтвердилась именно в экспедиции Белчера. В довершение всех бед зима 1853-1854 годов на севере Канады выдалась исключительно суровой. Температура понижалась до 59 градусов мороза. Моряки, рискнувшие зимовать на севере, начали болеть и умирать. Арктика напомнила Британии, что быть “владычицей морей” не значит быть “владычицей льдов”.

В 1852 году было серьезно повреждено льдами судно “Регалия”. В том же году было раздавлено и затонуло судно “Мак-Клеллан”. Через год в течение пятнадцати минут затонул попавший в ледовый плен транспорт “Бридэлбейн” (”Breadalbane”). В этот же период провалился под лед и утонул участник экспедиции Инглфилда лейтенант Беллот (Bellot). Льды не пожалели и самого покорителя Северо-Западного прохода Мак-Клура, который вынужден был оставить во льдах знаменитый корабль “Инвестигейтор”, чтобы спасти команду. 6 апреля 1853 года в бухту Мерси прибыли собачьи упряжки с продовольствием, посланные Генри Келлеттом. Благодаря своевременной помощи экспедицию Мак-Клура удалось спасти. Часть больных членов команды “Инвестигейтора” была вывезена Бедфордом Пимом на остров Бичи. Остальные же покинули судно только по категорическому требованию капитана Келлетта.

К концу зимовки 1853-1854 годов стало ясно, что далеко не все суда экспедиции Белчера могут вернуться на родину. Прочно застрявшие “Резолют” и “Интрепид” не смогли освободиться из ледовых тисков. 15 мая 1854 года капитан Келлетт отдал приказ подчиненным покинуть суда и двигаться на санях в сторону главной базы на острове Бичи, куда они прибыли 28 мая. По иронии судьбы “Резолют” сам освободился из ледового плена и был вынесен дрейфом в Девисов пролив, где его подобрал американский китобой Джеймс Баддингтон. Впоследствии правительство США выкупило подобранное судно и подарило его “королеве и народу Великобритании”.

Экипажи брошенных судов 27 августа 1854 года отправились домой на борту “Норт Стар”. В Лондоне знаменитых капитанов ждала торжественная встреча. Мак-Клур стал национальным героем (после суда за оставление корабля). За открытие Северо-Западного прохода его сделали рыцарем и вручили премию в 10 тысяч фунтов. Книга Мак-Клура “Открытие Северо-Западного прохода” шла нарасхват.

Не забыли англичане и пропавшего капитана. 26 октября 1852 года Джон Франклин был произведен в контр-адмиралы. К этому моменту большинство его сограждан понимало, что найти живым знаменитого путешественника скорее всего не удастся. Все меньше было надежд на то, что удастся найти хоть какие-то следы экспедиции Франклина.

Прессе по-прежнему приходилось довольствоваться непроверенными слухами. 20 октября 1849 года “The New York Herald” со ссылкой на “Shipping and Mercantile Gazette” опубликовала информацию капитана Паркера о том, что эскимосы видели корабли Франклина в проливе Принс Риджент. Другое сообщение на эту же тему приводилось по данным капитана барка “Мак-Клеллан”.

В апреле 1851 года капитан брига “Реновэйшн” Ковард обнаружил возле Ньюфаундленда большую льдину с вмерзшими в нее двумя парусниками. Названия этих кораблей так и остались неизвестными, однако все были уверены, что капитан видел “Эребус” и “Террор”. Вот такими сведениями периодически приходилось довольствоваться читателям. Новости из северных морей шли месяцами, и сплетни было трудно опровергнуть.

Между тем, подлинные сведения о судьбе экспедиции Франклина пришли не от моряков, а от сугубо сухопутного путешественника. Это была информация от хирурга Джона Рэ (Рей, Rae). Странствующий доктор с 1833 года был агентом Компании Гудзонова залива (как и его отец). В течение 15 лет доктор Рэ сделал очень много для изучения быта и традиций коренных жителей севера Канады индейцев и эскимосов. Некоторое время он возглавлял округ реки Макензи. Эскимосы с большим уважением говорили о его способности совершать дальние переходы на снегоступах.

Первую попытку поисков экспедиции Франклина Джон Рэ сделал совместно с Джоном Ричардсоном в 1847-1849 годах (некоторые авторы считают, что он начал поиски еще в 1846 году). Однако эти походы не принесли никаких результатов. В 1851 году доктор Рэ добрался на санях и лодках до залива Коронейшн. Затем ему удалось приблизиться к острову Кинг-Уильям, но пересечь пролив ему помешала начавшаяся зима. Во время этого похода Джон Рэ нашел какие-то деревяные обломки, возможно относившиеся к “Эребусу” и Террору”. Других свидетельств присутствия экспедиции найти не удалось.

В 1854 году Джон Рэ, выполняя поручение Компании Гудзонова залива, занимался исследованием полуострова Бутия. И именно этот никак не связанный с поисками Франклина поход принес первые сведения о пропавшей экспедиции. В апреле 1854 года Джон Рэ узнал от эскимосов, что они 4 года назад видели на западном берегу острова Кинг-Уильям группу из 40 европейцев, двигавшихся на юг. Вскоре после этой встречи охотники нашли недалеко от этого места на материке 30 мертвецов и еше 5 – на острове возле Грейт-Фиш-ривер. После двухмесячного общения с эскимосами Джон Рэ сумел приобрести у них некоторые предметы, включая медаль (орден), принадлежавшую лично Франклину. Сомневаться в происхождении этих находок было невозможно.

Джон Рэ не стал тратить время на поиски могил и сразу же отправился в Лондон. Осенью 1854 года доклад о судьбе экспедиции Франклина попал в Адмиралтейство. В числе прочих деталей доктор Рэ сообщил, что истощенные члены экипажей “Эребуса” и “Террора”, судя по содержимому их котелков, в последние дни жизни дошли до каннибализма. Эта новость вызвала бурю возмущения в Лондоне, где никто не хотел верить, что лучшие моряки Британии способны на такую гнусность. Громче всех против выводов Джона Рэ протестовала Джейн Франклин. Ее поддержал на страницах еженедельника “Домашнее чтение” (”Household Words”) писатель Чарльз Диккенс.

В каннибализм не поверило и большинство британских адмиралов. Однако свидетельства гибели экспедиции Франклина были настолько очевидными, что пренебрегать ими было невозможно. Несмотря на протесты Джейн Франклин, правительство выплатило Джону Рэ 10 тысяч фунтов. Вскоре после этого доктор-путешественник уволился из компании Гудзонова залива, продолжил исследования Канадского Севера, стал доктором в двух университетах и умер в Лондоне, после чего его перезахоронили на родных Оркнейских островах в соборе Святого Магнуса.

31 марта 1854 года еще до поступления доклада Джона Рэ Адмиралтейство приняло решение прекратить поиски Франклина. Кроме факта гибели экипажей “Эребуса” и “Террора”, командование британского флота должно было считаться с огромными расходами, гибелью судов и начавшейся войной с Россией. Все это вместе взятое вынудило английское правительство признать Джона Франклина умершим. Члены экипажей “Эребуса” и “Террора” были исключены из списков флота.

С фактом гибели экспедиции нельзя было спорить. Но отнюдь не все готовы были удовлетвориться этим фактом. Прежде всего с этим не хотела мириться Джейн Франклин. Узнав о решении Адмиралтейства, она демонстративно сняла траур и отказалась от пенсии, показывая решимость продолжать поиски мужа. Однако найти подходящее судно и капитана в условиях Крымской войны было непросто (один из участников экспедиции Белчера Эдвард Инглфилд попал из Арктики прямо под Севастополь).

Официальные поиски Франклина прекратились. На севере Канады продолжала работу экспедиция Джона Андерсона и Александра Стюарта. Новую безуспешную попытку найти следы экспедиции Франклина предпринял американский исследователь Элиша Кент Кейн (Elisha Kent Kane). Частные лица не были связаны инструкциями Адмиралтейства и искали “Эребус” и “Террор” там, где хотели.

Можно было надеяться, что энтузиастам повезет немного больше, однако Джейн Франклин не хотела больше ждать. Проконсультировавшись с опытным полярным капитаном Келлеттом, она приобрела небольшую паровую яхту “Фокс”. Руководителем новой экспедиции был назначен Фрэнсис Леопольд Мак-Клинток, участвовавший еще в первой поисковой операции Джеймса Росса. Небольшая команда яхты “Фокс” (25 человек) состояла из добровольцев.

1 июля 1857 года экспедиция Мак-Клинтока покинула Англию. Крохотное суденышко, едва проникнув в Баффиново море, было зажато льдами и в течение восьми месяцев отнесено далеко на юг. В следующем году Мак-Клинток сумел вырваться из ледовых тисков и снова двинулся в сторону пролива Ланкастер. После серии неудачных попыток “Фокс” смог дойти в августе 1858 года до острова Девон. Здесь на уже известном острове Бичи по поручению Джейн Франклин был установлен памятник членам экипажей “Эребуса” и “Террора”. Обнаружив, что пролив Барроу свободен ото льда, Мак-Клинток решил идти дальше, насколько позволит ледовая обстановка. Пролив Пил оказался непроходимым, и “Фокс” двинулся на юг через пролив Принс-Риджент. Мак-Клинтоку удалось дойти до северной оконечности полуострова Бутия (в проливе Белло), где он в сентябре 1858 года решил зимовать, одновременно обследуя берег острова Кинг-Уильям, землю Принца Уэльского и низовья Грейт-Фиш ривер, о которой рассказывал своей жене Франклин.

Мак-Клинток решил не ждать весны и в феврале на собачьих упряжках двинулся на юг. Несколько месяцев поисков на острове Кинг-Уильям и полуострове Бутия не принесли никаких результатов. И только 20 апреля 1859 года люди Мак-Клинтока встретились с эскимосами, у которых были вещи из экспедиции Франклина. Охотники рассказали, что два корабля были затерты льдами, причем один из них затонул у северо-западной оконечности острова Кинг-Уильям. Именно в этом районе в мае 1859 года Мак-Клинток нашел скелет моряка, судя по остаткам одежды.

Однако главные находки были сделаны лейтенантом Гобсоном (Hobson), который в районе мыса Виктория обнаружил каменную пирамиду (гурий, cairn), в которой лежала записка, подписанная капитанами “Эребуса” и “Террора” Фицджеймсом и Крозье. Короткий отчет объяснял многое из того, что произошло после того, как Франклин покинул остров Бичи.

Оказалось, что “Эребус” и “Террор” вмерзли в лед еще 12 сентября 1846 года. Судя по следующему сообщению экипаж благополучно пережил вторую зимовку, однако 11 июня 1847 года капитан Джон Франклин умер. Командование над кораблями принял капитан “Террора” Крозье. Вырваться из ледовых объятий ему не удалось. Третья зима во льдах стоила жизни 24 членам экспедиции. Видимо, к весне положение с продовольствием стало критическим, и капитан Крозье приказал покинуть корабли и двигаться на юг. “Эребус” и “Террор” были оставлены 22 апреля 1848 года. 25 апреля была написана записка, в которой говорилось о предстоящем походе к реке Грейт-Фиш ривер (на современных картах – река Бак).

Это была последняя весточка от экспедиции Франклина. Судя по свидетельствам эскимосов, истощенные моряки добрались до Грейт-Фиш ривер, где и погибли от голода и цинги. Тела двух участников экспедиции лейтенант Гобсон нашел в покинутой лодке. Вокруг было найдено множество предметов, по-видимому, брошенных истощенными людьми. Все эти находки (включая то, что приобрели у эскимосов) были доставлены на яхту. Цель экспедиции была достигнута. 10 августа 1859 года яхта “Фокс” отправилась в обратный путь.

Через два месяца экспедиция Мак-Клинтока вернулась в Англию. Документы, доставленные на родину, окончательно подтвердили факт смерти Джона Франклина и свидетельствовали о гибели остальных его соратников в районе острова Кинг-Уильям и Грейт-Фиш ривер. Адмиралтейство признало заслуги людей, нашедших следы экспедиции Франклина. Фрэнсис Мак-Клинток был произведен в контр-адмиралы, а умерший от цинги лейтенант Гобсон – в капитаны.

Памятник Джону Франклину в Лондоне

В 1860 году Джейн Франклин была вручена золотая медаль Королевского Географического общества. Награда была не очень уместной, поскольку жена награждалась за то, что нашла свидетельства смерти мужа. Впрочем, ее усилия в организации поисковых экспедиций так или иначе привели к ряду географических открытий. На этом поиски Франклина и его команд практически закончились. Были еще попытки найти новые следы исчезнувшей экспедиции, сделанные американцами Чарльзом Холлом и Фредериком Шваткой, которые только дополнили уже сделанные открытия.

Потребовалось почти 40 экспедиций, чтобы обнаружить следы пропавшего капитана. Многие из этих походов фактически стали продолжением поисков Северо-Западного прохода. Мак-Клур и другие нашли проливы между островами, через которые можно было бы пробиться к заветному Беринговому проливу. Можно было бы, если бы они были проходимыми. Однако с момента открытия проливов в районе острова Виктория еще долго никто не мог пройти из Атлантического океана в Тихий или обратно. Был покорен Северо-Восточный проход вдоль берегов России, но Канадский Арктический архипелаг упорно не пропускал мореплавателей.

Казалось, что потребуются столетия прежде, чем будет построен корабль способный преодолеть эти льды. Но иногда проще проскользнуть сквозь узкую трещину, чем ломиться через торосы. Начинающий полярник Руал Амундсен решил одолеть Северо-Западный проход маневренностью. Для своей экспедиции из 7 человек он взял 47-тонную шхуну “Йоа” (”Gjoa”) с мотором мощностью в 13 лошадиных сил (вроде мотороллера). 16 июня 1903 года маленькое суденышко отправилось от берегов Гренландии в сторону пролива Ланкастер (время отправления диктовалось также желанием сбежать от кредиторов).

Амундсен сравнительно легко дошел до острова Бичи, откуда он через пролив Пила продвинулся до полуострова Бутия, отчасти повторяя маршруты Франклина и Мак-Клинтока. Зиму 1903-1904 годов команда “Йоа” провела у южного берега острова Кинг-Уильям, сумев запастись мясом за счет охоты. В этой же бухте, получившей название Йоа, экспедиция Амундсена провела еще одну зиму, занимаясь геомагнитными и этнографическими исследованиями. В числе прочего команда “Йоа” похоронила останки некоторых моряков из экспедиции Франклина.

Летом 1905 года шхуна “Йоа” вырвалась из ледовых объятий и через мелкий пролив Симпсона (в некоторых местах под килем было не 7 футов, а около дюйма) прошла в пролив Виктория. Далее через цепочку проливов южнее острова Виктория судно Амундсена вышло в море Бофорта (вернее – в залив Амундсена, названный в честь первопроходца). Вскоре после этого “Йоа” встретилась с американским китобойным судном “Чарльз Ханссон”, пришедшим со стороны Тихого океана.

Радость окончания похода однако была отложена на год, поскольку “Йоа” была остановлена непроходимыми льдами у мыса Кинг-Пойнт. Чтобы сообщить об успешном преодолении Северо-Западного прохода, Амундсен совершил зимний поход в 700 км до ближайшего телеграфа в Форт-Эгберт и благополучно вернулся обратно. В июле 1906 года лед в море Бофорта взломался, и путь в Тихий океан был открыт. В октябре “Йоа” пришла в Сан-Франциско, где была продана и в качестве ценного экспоната осталась в парке Голден-Гейт.

После триумфа Амундсена можно было сказать, что все тайны, связанные с экспедицией Франклина, были раскрыты. Однако в открытиях всегда остаются исключения. Таким темным пятном после полувековых поисков осталась судьба могилы Джона Франклина и его судового журнала. Периодически их пытались искать. В 1930 году в районе острова Кинг-Уильям заветную пирамиду старались разглядеть с воздуха. Затем в 1967 году канадские военные организовали новую экспедицию, но опять ничего не нашли.

В 1981-1986 годах на островах Кинг-Уильям и Бичи работала специальная экспедиция FEFAP (Franklin Expedition Forensic Anthropology Project) под руководством антрополога Оуэна Битти. Проведенное обследование останков моряков с “Эребуса” и “Террора” позволило установить причины смерти, среди которых оказались пневмония, туберкулез, цинга, ботулизм и отравление свинцом, использовавшимся в крышках консервов. В 2004 году к западу от полуострова Аделаида работала канадско-ирландская экспедиция, пытавшаяся найти обломки “Эребуса” и “Террора”. Приборы становились совершеннее, но к цели они пока не приблизили.

Такой же недостижимой осталась и главная цель экспедиции Франклина – проложить новый путь между Атлантическим и Тихим океанами. После Амундсена было немало попыток наладить судоходство по уже известному пути, но без зимовки во льдах это сделать не удавалось.

Даже во время Второй мировой войны Северо-Западный проход не стал оживленной трассой. Первым смог пройти путь Амундсена за одну навигацию его соотечественник Ларсен в 1944 году. И лишь в 1954 году Северо-Западный проход одолел американский ледокол “Глешер” (”Глетчер”, “Glacier”). Но и в следующие пятьдесят лет навигация на севере Канада была сопряжена с серьезным риском. Поэтому судам было выгоднее идти из Нью-Йорка на Аляску через Панамский канал, чем испытывать свой корпус северными торосами.

В последние годы, правда, наметилась тенденция уменьшения ледовитости Арктики. Если этот процесс, связанный с “глобальным потеплением”, продолжится, то движение танкеров, сухогрузов и авианосцев через пролив Мак-Клура будет не менее обычным, чем пересечение Ла-Манша. И тогда Северо-Западный проход сторицей возместит потери, понесенные при его изучении. Только готово ли человечество заплатить за это удовольствие опасными климатическими аномалиями в других районах?

Источник: http://liberea.gerodot.ru/neoglot/frankln.htm (по ссылке много фото и ссылок на сайты, посвященных полярной тематике).

Я уже выкладывал раньше немало материалов, касающихся исследований Арктики.  Сейчас, когда на улице стоит изнуряющая жара, самое время продолжить эту интереснейшую тему. Текст ниже не мой. И хотя я по возможности стараюсь избегать прямых перепостов, чтобы не увеличивать уровень энтропии в инете, в данном случае решил сделать исключение. Так как текст хороший, полный и добавить мне к нему нечего.

В романе Жюля Верна “Дети капитана Гранта” руководители британского Адмиралтейства отказались организовать спасательную экспедицию, ссылаясь на значительные расходы по поиску экспедиции Франклина. В этом не было преувеличения. Только официальные поиски Франклина продолжались 6 лет и обошлись в 4 миллиона долларов. Что же заставило английских моряков в течение многих лет упорно пересекать безлюдные пространства в надежде найти хоть какие-то следы пропавшего капитана?

Объяснение повышенному интересу к судьбе Джона Франклина (1786-1847) заключалось в цели его экспедиции, которая должна была открыть новый короткий путь в Тихий океан, который на протяжении нескольких веков называли Северо-Западным проходом. Путь вокруг Северной Америки сулил большие барыши от торговли с Японией и Китаем. Но его еще предстояло найти. Опыт русских экспедиций XVIII века показал, что полярные просторы иногда легче преодолеть на санях, чем на борту корабля. Оставалась надежда, что полярные воды у берегов Северной Америки бывают свободными ото льда.

Первые походы английских и французских мореплавателей к Северной Америке позволили открыть огромные пространства суши, полностью закрывавшие проход на запад. Чтобы обойти это непреодолимое препятствие, корабли уходили все дальше на север, скорее по интуиции расчитывая найти край этих нескончаемых берегов. В 1576 году Мартину Фробишеру добравшемуся до Баффиновой Земли показалось, что он уже проник в желанный пролив, оказавшийся всего лишь заливом, носящим теперь имя первооткрывателя.

Зато позже Фробишеру удалось найти самый настоящий пролив, названный Ошибочным (Mistaken). В 1610 году Генри Гудзон (он же – Хадсон), войдя в этот “неправильный” пролив, сумел пройти вокруг полуострова Лабрадор на запад и попал в огромное водное пространство, оказавшееся на самом деле большим заливом. В благодарность за великое открытие взбунтовавшаяся команда высадила Гудзона посреди этого залива, а потомки назвали этот залив Гудзоновым.

Следующий шаг был сделан знаменитым мореплавателем Уильямом Баффином. Он убедился, что гигантский Гудзонов залив был тупиковым. Зато Баффину удалось в 1616 году пройти довольно далеко на север и нанести на карту новый водоем, который теперь называют Баффиновым морем или Баффиновым заливом. Благодаря теплому лету английский мореплаватель смог довольно точно определить основные проливы, соединяющие открытое им море с другими. Среди этих проливов был и пролив Ланкастер, через который можно было проникнуть к еще неизвестному европейцам Беринговому проливу. Подступы к Северо-Западному проходу были открыты, но картографы не поверили сообщениям Баффина и даже убрали с карт открытое им море.

В 1631-1632 годах две экспедиции под руководством Томаса Джеймса и Люка Фокса пытались найти проход на запад из Гудзонова залива. Обойдя открытый Гудзоном водоем, они убедились, что Северо-Западным проходом тут не пахнет. На этом попытки проникновения в Китай через арктические моря были прекращены до конца XVIII века. Но и позже такой выдающийся мореплаватель, как Кук, пытавшийся пройти к берегам Канады со стороны Берингова пролива, не смог в 1776 году продвинуться существенно дальше своих предшественников.

Серьезный прорыв на северо-запад был совершен в 1789 году Макензи, который прошел по реке, получившей его имя, до самого моря. Таким образом, он оказался намного западнее тех проливов, которые безуспешно искали Гудзон и Баффин. Успех Макензи однако не решал проблемы морского сообщения с устьем открытой им реки. А морякам стало не до поиска новых маршрутов. Они почти двадцать лет воевали за обеспечение безопасности уже существовавших торговых путей.

В 1818 году поиски Северо-Западного прохода возобновились. Большую роль в организации этих экспедиций сыграла поддержка второго лорда Адмиралтейства Джона Барроу (1764-1848). Британским морякам снова выпала дальняя дорога с большими хлопотами. Вскоре Джон Росс сумел повторить успех Уильяма Баффина, обойдя берега открытого 200 лет назад моря. В числе прочего был вновь обнаружен пролив Ланкастер, который Росс принял за залив (Lancaster Sound). В 1819-1820 годах другой английский исследователь Арктики Уильям Парри не только доказал, что залив Ланкастер на самом деле является проливом, но и нашел два других пролива (Барроу и Вайкаунт Мелвилл, т.е. Виконта Мелвилла), открывающих дорогу на запад. Стало ясно, что поиски Северо-Западного прохода нужно продолжать. Для преодоления всех трудностей арктических походов требовались опытные и решительные люди. Одним из таких капитанов стал Джон Франклин. Чему-чему, а жизненным невзгодам он учился противостоять c детства.

Девятому сыну многодетного лавочника Джону Франклину, казалось, судьба не могла предложить никакой перспективы, кроме постоянной борьбы с нуждой. Отец это понимал и, когда его отпрыску стукнуло 14, перепоручил дальнейшее воспитание британскому флоту. Как оказалось впоследствии, это было правильным решением. И почти сразу юнга был вовлечен в водоворот событий, имевших европейское значение. В 1801 году он был свидетелем бомбардировки Копенгагена, в 19 лет участвовал в Трафальгарском сражении, а затем в битве при Новом Орлеане. Очень рано Франклин получил опыт дальних плаваний, участвуя в походе к берегам Австралии под командой своего дяди Мэтью Флиндерса (Matthew Flinders).

Насыщенная событиями служба позволила Франклину стать офицером и, главное, ему доверили командовать судном “Трент” в полярной экспедиции. Начал он, впрочем, с поисков не Северо-Западного, а Северо-Восточного прохода, ныне известного как Северный морской путь. Цель этой экспедиции под командованием Дэвида Бьюкена (Бучан, Buchan) заключалась в поисках прохода во льдах от Шпицбергена к Берингову проливу. В ходе экспедиции британские суда достигли 80°34′ с.ш., но дальше продвинуться помешали льды.

Приобретя необходимый опыт, Франклин взялся за сухопутные исследования северного побережья Канады. На берегу он, с одной стороны, не зависел от капризов ледовой обстановки, а с другой – был обречен на медленные переходы с меньшим запасом продовольствия. В сентябре 1819 года Франклин выступил на север из поселка Йорк-Фактори, расположенного на берегу Гудзонова залива. Следующие три года капитан командовал преимущественно лодками и санями, на которых ему удалось преодолеть огромные малонаселенные пространства Северной Канады. В течение почти трех лет Франклин со своими спутниками прошел более восьми тысяч километров, нанес на карту многие неизвестные и малоизвестные реки и озера. Экспедиция описала реку Коппермайн и залив Коронейшн, оказавшись западнее тех мест, где вынуждены были остановиться корабли Баффина, Росса и Парри.

К 1822 году экспедиция Франклина едва не погибла. Из-за нехватки продовольствия от голода и цинги умерли десять человек. Только в последний момент Франклин получил необходимые продукты и смог добраться до поселка Йорк-Фактори. На родине участников экспедиции ждала заслуженная слава. В газетах о Франклине писали, как о “человеке, который съел свои сапоги”. В этой оценке была и ирония и признание упорства в достижении цели.

Популярность героя-полярника была настолько велика, что найти себе пару ему не составило труда. В 1823 году он женился на поэтессе Элеоноре Порден (Eleanor Anne Porden). Брак закончился так же быстро, как и начался. Через два года Элеонора умерла от чахотки. В этом же 1825 году Франклин снова отправился в Канаду.

Вторая экспедиция на Северо-Запад была лучше подготовлена. Была четко обозначена задача по обследованию побережья в районе устья реки Макензи до границы с Аляской (Русской Америкой). Франклин сначала повторил уже известный маршрут, спустившись на четырёх парусных шлюпках до устья Макензи. На побережье Северного Ледовитого океана экспедиция разделилась на две группы. Одна партия под командованием Франклина двинулась в сторону Аляски, а другая под командованием Ричардсона пошла на восток, чтобы выйти к уже обследованной реке Коппермайн. Оба маршрута были пройдены успешно. К 1827 году берег Северной Америки между 109°25′ и 148°52′ западной долготы был нанесен на карту.

Джон Франклин вернулся в Англию триумфатором. Он снова был в центре внимания соотечественников. В 1828 (1829?) году король Георг IV посвятил полярного исследователя в рыцари. В этом же году Джон Франклин женился на Джейн Гриффин, подруге своей первой жены. Семейная жизнь заслуженного британца протекала в обычном для моряка стиле. В 1830 году Франклин отправился на фрегате “Радуга” (”Rainbow”) в Средиземное море с “миротворческой миссией”. На этот раз он находился в пределах досягаемости, и леди Джейн могла встречаться с мужем во время стоянок в Европе, Сирии и Северной Африке. После трехлетних походов по Средиземному морю капитан Франклин вернулся на родину, где в 1836 году получил новое назначение.

На этот раз специалиста по Арктике отправили в совершенно противоположную сторону. Джон Франклин был назначен губернатором Ван-Дименовой земли или, говоря современным языком, Тасмании. Новую должность можно было считать повышением, поскольку положение губернатора (лейтенант-губернатора) было выше, чем место на капитанском мостике. Но с другой стороны, управление дальним островом сводилось к содержанию каторжной колонии. Фактически Франклин оказался в положении начальника своеобразного Тасманлага.

Как и положено добросовестному капитану, он старался держать своих подопечных в строгости, но не обременяя непосильным трудом. Джейн Франклин как могла поддерживала мужа, оказывая помощь нуждающимся жителям Тасмании. На коренных жителях острова эти заботы, видимо, не сказались, поскольку уже через 30 лет от них не осталось и следа. Отношения с начальством из Министерства колоний (Colonial Office) у тасманийского губернатора складывались непросто. Немало крови Франклину попортил колониальный чиновник по фамилии Монтегю (John Montagu), настрочивший в Лондон кучу кляуз, опровержение которых требовало много сил и нервов.

Бюрократические дрязги выглядели особенно ничтожными, когда в столицу Тасмании Хобарт заходили корабли, совершавшие дальние плавания, дразня бывшего капитана заманчивыми походами. Среди этих редких гостей в августе 1840 года в Хобарт зашли корабли “Эребус” и “Террор” британской антарктической экспедиции под командованием Джеймса Росса (племянника Джона Росса). У Франклина беседа с Россом, который участвовал в поисках Северо-Западного прохода и достиг северного магнитного полюса, наверняка вызвала воспоминания об экспедициях 1820-х годов. Провожая корабли Росса губернатор даже не подозревал, что ему придется вернуться на капитанский мостик именно на “Эребусе”.

Между тем время уходило. Франклин приближался к шестидесятилетнему рубежу, за которым его ждала почетная отставка или необременительная служба в лондонском кабинете. В 1843 году его отозвали в Лондон. Франклин покинул Тасманию, где в память о нем была названа река, город и площадь в Хобарте, на которой был установлен памятник бывшему губернатору.

Казалось бы, после службы на окраинах Британской империи, должно было последовать назначение на родине. Но Адмиралтейство нашло для старого капитана новое дело. После довольно успешной экспедиции Росса руководители британского флота почему-то решили, что теперь накоплен достаточный опыт, чтобы преодолеть льды Северо-Западного прохода. И тут очень кстати в Лондоне оказался человек, хорошо знакомый с северными районами Канады. Идея новой экспедиции была охотно поддержана Франклином, который расчитывал восстановить репутацию, пошатнувшуюся в канцелярских склоках.

В декабре 1844 года проект новой полярной экспедиции был готов, а 7 февраля 1845 года Франклин был уже официально назначен ее руководителем. Для дальнего похода решили использовать уже проверенные корабли Джеймса Росса (сам Росс под давлением жены от участия в экспедиции отказался). С учетом новых требований “Эребус” и “Террор” были переоборудованы. На них были установлены паровые машины и система отопления, позволявшая сохранять приемлемую температуру в жилых помещениях. Была придумана специальная система, защищавшая винты и руль от механических повреждений. В ходе плавания следовало испытать новейшую резиновую надувную лодку. Благодаря усилиям Джейн Франклин на кораблях была собрана крупнейшая судовая библиотека, насчитывавшая 1200 (2000?) томов.

Хуже был решен вопрос с продовольствием. Его запасов должно было хватить на три года (пять лет?) плавания. Но Франклин допустил серьезную ошибку, погрузив вместе с обычными мукой, сухарями и солониной 8 тысяч банок овощных и мясных консервов весом от 1 до 8 фунтов. Консервированные продукты были приготовлены по патенту Стефена Голднера. В 1852 году проведенная Адмиралтейством проверка показала, что из 2640 десятифунтовых банок этой же фирмы пригодными для употребления были только 420. К сожалению, Франклину это открытие пришлось сделать уже в Арктике. В начале же 1845 года ничто не предвещало опасности.

Команды “Эребуса” и “Террора” были укомплектованы преимущественно англичанами, многие из которых имели опыт плавания во льдах. Всего в экспедиции участвовали 134 человека (24 офицера). “Эребусом”, на котором находился Джон Франклин, командовал Джеймс Фицджеймс, а “Террором” – Фрэнсис Крозье (Francis Rawdon Moira Crozier), уже командовавший этим судном во время антарктической экспедиции.

5 мая 1845 года руководителю экспедиции вручили инструкции Адмиралтейства, а утром 19 мая “Эребус” и “Террор” покинули берега Англии. После короткой остановки в Абердине суда Франклина двинулись к берегам Гренландии в сопровождении корабля “Раттлер” и транспорта “Барретто Джуниор”. Настроение участников экспедиции было бодрым. Франклин надеялся уже в следующем году достигнуть Берингова пролива. В его последнем донесении говорилось: “Мы уверены в успехе. Следующая остановка в Гонконге в Китае”. Такими же оптимистичными были и письма других членов экспедиции, доставленные в Англию. У берегов Гренландии пришлось отправить назад пять заболевших моряков. Остальные были готовы идти на запад.

26 июля 1845 года “Эребус” и “Террор” попались на глаза капитану китобойного судна “Принц Уэльский” Даннетту в бухте Мелвилла у берегов Гренландии. Это был последний европеец, видевший корабли Франклина. После того, как сообщение Даннетта было 29 октября 1845 года передано в Адмиралтейство, никаких сведений об экспедиции больше не поступало. Молчание никого особенно не беспокоило, как не беспокоят сейчас кратковременные перерывы в связи с космическими кораблями при входе в атмосферу. Раньше будущего года никаких известий от Франклина не ждали.

1846 год новых сведений об экспедиции не принес. Это уже немного тревожило, но случай зимовки во льдах был вполне прогнозируем. Но когда Франклин не дал о себе знать в 1847 году, это уже обеспокоило не только родственников, но и бывалых полярников. Первым заговорил о необходимости поисков Франклина Джеймс Росс. Он не без основания предположил, что запасы продовольствия на борту “Эребуса” и “Террора” подходят к концу.

Не менее активно била тревогу Джейн Франклин. Супругу капитана, кроме трезвых расчетов беспокоило давнее происшествие, когда она по ошибке вместо пледа набросила на мужа флаг. Франклин тогда флегматично заметил, что флагом накрывают только покойников. Другая бы забыла об этом эпизоде, но леди Джейн вспоминала о нем всю оставшуюся жизнь. Кроме мистических предзнаменований, она сообщила Адмиралтейству, что муж говорил о возможности зимовки в районе Грейт-Фиш ривер. Но опытным морякам трудно было поверить, что “Эребус” и “Террор” окажутся в стороне от основных проливов, ведущих на запад.

На принятие решения о начале поисков Адмиралтейство потратило не менее полугода. К сожалению, в Арктике продолжительность судоходства во многих местах ограничивается несколькими месяцами (и то не каждый год), и опоздание на месяц оборачивается потерей года. В марте 1848 года Адмиралтейство назначило награду в 20 тысяч фунтов за спасение экспедиции Франклина. 3 тысячи фунтов на поиски добавила от себя супруга капитана леди Джейн.

В мае 1848 года на поиски Франклина отправились корабли “Инвестигэйтор” и “Энтерпрайз” под командованием Джеймса Росса. К осени спасатели сами оказались в сложном положении, застряв во льдах пролива Ланкастер. Зиму 1848-1849 годов спасатели провели в районе Порт Леопольд (никакого порта там на самом деле не было). Весной 1849 года Джеймс Росс и офицер флота Фрэнсис Мак-Клинток попробовали на санях обследовать северный берег острова Сомерсет Через пролив Пил они разглядели восточный берег острова Принца Уэльского, но дальше продвинуться не смогли. Экспедиция Росса вернулась в Англию в ноябре 1849 года с пустыми руками. Некоторые исследователи считают, что реальной целью этой экспедиции были не поиски Франклина, а очередная попытка покорения Северо-Западного прохода.

Несколько раньше кораблей Росса в 1847 году у входа в пролив Ланкастер появилось китобойное судно “Сент Эндрю” под командованием Уильяма Пенни. Пройти через забитый льдом пролив китобои не смогли. Через два года Пенни вновь попытался на судне “Эдвайс” (”Advice”) одновременно с промыслом, заняться поисками Франклина и снова потерпел неудачу.

В связи с плаванием Росса в 1849 году к берегам Гренландии было направлено судно “Норт Стар” под командованием лейтенанта Джеймса Сондерса (Saunders). Новая экспедиция оставила после себя новые карты, рисунки и даже акварели, но ничего не добавила к сведениям о судьбе Франклина.

Наиболее масштабные поисковые операции были проведены в 1850 году. Кроме задержавшегося на севере судна “Норт Стар”, туда прибыла экспедиция под командованием Горацио Остина и Эразмуса Омманни (Erasmus Ommanney), в составе которой были четыре корабля: “Резолют”, “Ассистенс”, “Интрепид” и “Пионер”. Чуть позже к Омманни присоединилось судно “Феликс” под командованием знаменитого полярника контр-адмирала Джона Росса. Снова отправился на поиски Франклина и китобой Уильям Пенни на судах “Леди Франклин” и “София”. К британским экспедициям присоединились и два американских корабля “Эдванс” лейтенанта Де Хейвена и “Рескью” лейтенанта Гриффина.

Результаты предыдущих поисков не могли удовлетворить ни Адмиралтейство ни родственников пропавших без вести моряков. Разочаровавшись в официальных экспедициях, Джейн Франклин снарядила свою собственную на 90-тонном судне “Принц Альберт”. Руководителем этой экспедиции был назначен Чарльз Форсайт. 5 июня 1850 года “Принц Альберт” покинул Абердин. Однако не имевший опыта плавания в Арктике Форсайт не смог продвинуться дальше пролива Веллингтон и 1 октября вернулся в Англию. Джейн Франклин получила от своей экспедиции только кусок брезента и обрывок каната неизвестного происхождения.

Но именно в тот момент, когда экспедиция Форсайта покинула арктические воды, на восточном берегу острова Бичи (Beechey) были обнаружены первые следы пропавшей экспедиции. Кроме предметов с “Эребуса” и “Террора”, были найдены могилы трех соратников Франклина: Джона Торрингтона, Джона Хартнелла и Уильяма Брейна. Было очевидно, что могилы и прочие свидетельства относятся к 1846 году. Однако в районе захоронений не было найдено никаких документов свидетельствующих о дальнейших планах Франклина.

Одновременно с поисками пропавших судов со стороны Атлантического океана, были отправлены несколько экспедиций из Тихого океана, так как оставалась надежда, что Франклин пересек Северо-Западный проход и задержался где-то в Чукотском море. В район Берингова пролива было послано небольшое вспомогательное судно “Пловер” под командованием Томаса Мора (через четыре года его сменил Магуайр).

Туда же был отправлен фрегат “Геральд” (”Herald”), который до этого под командованием капитана Генри Келлетта занимался изучением тихоокеанского побережья Центральной Америки. “Геральд” и “Пловер” расположились в бухте Коцебу севернее Берингова пролива в надежде встретить там корабли Франклина. В 1849 году во время поисков у берегов Сибири капитан Келлетт открыл остров Геральд и разглядел оттуда остров Врангеля.

31 июля 1850 года к Келлетту присоединился Роберт Мак-Клур на корабле “Инвестигейтор”. Согласно инструкциям Мак-Клур должен был в районе Берингова пролива дожидаться своего начальника Коллинсона, который на корабле “Энтерпрайз” опередил своего подчиненного еще в Атлантическом океане, однако задержался в Гонконге. Нарушив условия “рандеву”, капитанам теперь приходилось решать вопрос о дальнейшем плавании самостоятельно.

Мак-Клур, вопреки мнению Келлета, двинулся на восток вдоль побережья Северной Америки, уже нанесенного на карту русскими путешественниками и самим Джоном Франклиным. “Инвестигейтор” прошел в море Бофорта и достиг неизвестного острова, названного Землей Принца Альберта (сейчас его называют островом Виктории). Следовавший за Мак-Клуром Коллинсон тщательно обследовал Землю Принца Альберта (остров Виктория), однако найти “Инвестигейтор” так и не смог. Экипаж “Энтерпрайза”, сделав важные открытия, покинул полярные воды в августе 1854 года.

В это время Мак-Клур, воспользовавшись благоприятной обстановкой, повел свой корабль на северо-восток. Ему удалось войти в пролив Принца Уэльского (между Землей Принца Альберта и островом Банкс), в глубине которого судно в октябре 1850 года вмерзло в лед. Дальше экспедиция продвигалась на санях. Весной 1851 года Мак-Клур по льду вышел к проливу Мелвилла, где обнаружил уже известный благодаря исследованиям Парри полуостров Дандас. Таким образом маршруты разных экспедиций пересеклись, подтвердив существование Северо-Западного прохода.

Цель, стоявшая перед экспедицией Франклина, была достигнута – проход на запад был нанесен на карту. Только самого пропавшего капитана найти не удалось. Вторая партия из экспедиции Мак-Клура под командованием Хасуэлла, двигаясь на юг, встретила эскимосов, которые не только Франклина, но и вообще европейцев в глаза не видели. Летом 1851 года Мак-Клуру удалось вызволить “Инвестигейтор” из ледового плена и немного продвинуться в сторону пролива Мелвилла, где он столкнулся с тяжелыми льдами и вынужден был повернуть назад.

Оставалась надежда найти еще какой-нибудь путь на восток. Обойдя остров Банкс с запада, Мак-Клур нашел широкий пролив Банкс (теперь его называют проливом Мак-Клура). Однако это открытие не принесло облегчения. Заветный пролив оказался забитым льдом. “Инвестигейтор” снова оказался в ледовых тисках и вынужден был остановиться в бухте Мерси на северном берегу острова Банкс. На всякий случай Мак-Клур совершил вылазку в сторону острова Мелвилла, где была оставлена записка о месте зимовки. Эта предусмотрительность впоследствии и спасла экспедицию. Помощь пришла именно с востока, где по-прежнему искали Франклина.

Продолжение следует…

Как это ни покажется странным, долгое время даже в серьезных справочниках можно было встретить противоречивые утверждения о том, кто первым достиг Северного полюса: Фредерик Кук или Роберт Пири. Почему возникло это противоречие, разрешить которое удалось только благодаря последним достижениям науки – исследовательским разработкам отечественных и международных дрейфующих станций, а также фотографиям из космоса, – рассказывает Владислав Сергеевич Корякин. Он – полярник. Свою деятельность в Арктике начал по программе Международного геофизического года (1957-1959). Участник многих полярных экспедиций, он семь раз посетил Новую Землю (включая две зимовки), одиннадцать – Шпицберген. Зимовал в Антарктиде, плавал по Северному морскому пути. Преподает в Поморском государственном университете (г. Архангельск).

На карте изображены маршруты к полюсу Ф. Кука (сплошная линия) и Р. Пири (пунктир).

Гений и злодейство – действительно несовместимые вещи, и не только в искусстве. Как свидетельствует жизнь, и в научно-исследовательской работе нравственные качества человека могут определять степень достоверности совершенного открытия. Самый показательный тому пример беру из сферы близкой и хорошо известной мне – открытие Северного полюса. Казалось бы, что может быть более бесспорным, чем пройденный до заветной точки на земном шаре маршрут?! Оказывается, может, если целью становится не Истина, а самолюбивые устремления. 

1 сентября 1909 года из Леруика (Шетландские острова) в адрес владельца газеты “Нью-Йорк геральд” Гордона Беннетта поступила телеграмма: “21 апреля 1908 года достиг Северного полюса… Текст 2000 слов оставлен у датского консула. Стоимость 3000 долларов. Если согласны – обращайтесь. Кук”. Ответ гласил: “Никогда не получал столь приятного известия всего за три тысячи”. Неделю спустя другой американец, Роберт Пири также объявил о достижении полюса, дополнив сообщение более чем странным заявлением: “Не принимайте всерьез заявку Кука. Его эскимосы говорят, что он не удалялся далеко от материка, подтверждают их соплеменники”. 

Десятилетиями на страницах научных и популярных изданий, то разгораясь, то затихая, продолжалась дискуссия: кто из двух исследователей достиг полюса первым? Предсказать исход этого спора было практически невозможно из-за отсутствия необходимых источников. Реальные доказательства в пользу того или другого претендента появиться быстро не могли. Пресса тему первенства эксплуатировала как могла. Но наиболее компетентные полярники того времени не спешили выступать в роли судей.

Наш рассказ об участниках драматического конфликта начнем с Пири.

“Быть единственным и первым” (Роберт Эдвин Пири)

Эпиграфом к биографии этого полярника могли бы послужить шекспировские строки:

Для стяжанья славы 
Я, кажется, взобрался б на Луну, 
И не колеблясь б бросился в пучину, 
Которой дна никто не достигал, 
Но только б быть единственным 
и первым.

Действительно, еще в юности Пири так обозначил цель своих жизненных устремлений: “…хотел бы снискать имя, которое открыло бы мне доступ в круг избранных, где я ощущал бы себя наравне с каждым”. Однако его образование позволяло рассчитывать лишь на скромную работу изыскателя, в перспективе не сулившую славу Колумба или, на худой конец, Ливингстона. Определенно, ни участие в строительстве пирса во Флориде, ни изыскания на трассе канала через территорию Никарагуа (этот вариант отвергли в пользу Панамского перешейка) не могли удовлетворить его неуемное тщеславие. Тем не менее принадлежность к военно-морскому ведомству открывала для Пири возможности, которых не было у Роберта Кука. 

Ликвидация “белых пятен” на карте земного шара в тот момент приближалась к завершению. Арктика оставалась самым подходящим местом для погони за известностью. В 1886 году по следам Норденшельда, заслужившего славу первооткрывателя северо-восточного прохода, Пири отправился в Гренландию. Его экспедиция ничего не добавила к тому, что было сделано предшественником. 

Последнее обстоятельство нисколько не смутило самолюбивого американца, и он принялся строить планы пересечения Гренландии от моря до моря. Но в 1888 году молодой норвежец Фритьоф Нансен в сопровождении нескольких спутников первым пересек по ледниковому покрову самый большой остров планеты. Амбициозная реакция Пири удивила видавших виды полярных исследователей: “Это исполнение задуманного мною предприятия нанесло серьезный удар мне”. 

В 1891 году Пири вновь отправился в Гренландию, но в самом начале экспедиции с ним произошло несчастье – он сломал ногу и только благодаря экспедиционному врачу Фредерику А. Куку (его будущему сопернику на полюсе) полярная карьера Пири на этом не завершилась. Пациент высоко оценил талант своего хирурга: “Я многим обязан его профессиональному искусству, терпеливости и хладнокровию… Он был всегда полезным и неутомимым работником”. Выздоровев, Пири пересек север Гренландии от залива Инглфилд к фиорду Независимости (протяженность пути в оба конца 2200 километров). Уже тогда бросалось в глаза несоответствие протяженности маршрута и единственного результата: был установлен северный предел ледникового покрова самого большого острова Земли. В этом маршруте проявилась особенность характера Пири: все результаты экспедиции он считал принадлежащими лично ему! Когда Кук по возвращении выразил желание опубликовать материалы своих наблюдений об образе жизни эскимосов, Пири категорически запретил печатать их. Естественно, Кук ответил отказом, когда Пири пригласил его принять участие в следующей экспедиции. 

В ближайшие годы полярные предприятия Пири, одержимого мыслью заполучить приз столетия, следовали одно за другим с минимальными научными результатами. Так, результатом очередной экспедиции 1905-1906 годов стало только то, что Пири на градус широты (!) побил рекорд Нансена. Однако “достижение” Пири сопровождалось навигационным казусом – при возвращении герой высоких широт оказался в Гренландии, в 250 километрах восточнее намеченной точки. Специалистов-навигаторов это не удивило: в своей штурманской работе Пири с трудом справлялся с определением широты, считая долготу чем-то несущественным, а свой просчет он объяснил сильным восточным дрейфом. Его тревожили не навигационные просчеты, а факт очередного поражения, зафиксированный в дневнике: “Неужели еще одна неудача? Неужели никаких шансов на победу?” 

Между тем реклама и (выражаясь современным языком) “раскрутка” в прессе делали свое дело. Пири добился денег на очередной полюсный вояж в тот самый момент, когда из высоких широт пришло чрезвычайное известие: “Я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы воспользоваться им… Мистер Брэдли расскажет остальное. Всем приветы. Кук”. Последовавшее затем длительное молчание после возвращения последних судов из арктических вод не изменило планов Пири. “Во избежание всяких недоразумений… я заявляю, что поведение доктора Кука, который старается опередить меня, недостойно честного человека”. Прочесть это заявление Фредерик Кук не мог, поскольку был занят совсем иными делами…

“Никогда не терявший мужества” (Фредерик Альберт Кук) 

Вернувшийся из Северо-Гренландской экспедиции (1891-1892), которую возглавлял Пири, Фредерик Кук решительно отказался принять участие в поездках с этим амбициозным человеком. Узнав о вакансии врача в Бельгийской антарктической экспедиции барона Адриена де Жерлаша, Кук не стал раздумывать и оказался в числе первых исследователей, переживших антарктическую зимовку. Более того, со своим предшествующим опытом и специальными знаниями врача-полярника Кук, по свидетельству другого участника событий, норвежского моряка Руала Амундсена, спас от цинги и неминуемой гибели всю экспедицию – за это его наградили бельгийским орденом Леопольда. Одновременно Кук продемонстрировал тонкое понимание ледовой обстановки, что помогло вырвать из ледового плена экспедиционное судно. Амундсен использовал его опыт спустя двадцать лет, не забыв отметить это в своей книге “Северо-восточный проход” (Л., 1936). Скупой на похвалу норвежец так аттестовал товарища по зимовке: “Он был единственным из нас, никогда не терявшим мужества, всегда бодрым, полным надежд и всегда имевшим доброе слово для каждого… Никогда не угасала в нем вера, а изобретательность и предприимчивость не знали границ”. Можно утверждать, что именно после этой зимовки Кук перешел в разряд полярников мирового уровня. Это подтвердили уже ближайшие события. 

В 1903 году он выполнил рекогносцировку в центральной части Аляскинского хребта, ликвидировав тем самым обширное “белое пятно” вокруг высочайшей вершины американского континента – горы Мак-Кинли, и одновременно разведал подходы к ее подножью. Однако с приближением зимы экспедицию пришлось свернуть. Ее участники пересекли хребет по ранее неизвестным перевалам. Зов открытий явно не оставлял сорокалетнего американского врача, полного сил и, главное, интереса к постижению неизвестного, в чем он коренным образом отличался от Пири. Прав был их земляк О. Генри, утверждавший, что “дело не в дороге, которую мы выбираем, а в том, что заставляет нас ее выбирать”. 

Спустя три года последовало восхождение на Мак-Кинли – первое в истории Аляски, которое Кук подробно описал в книге “На вершине континента” (1908). Автор предстал перед читающей публикой вдумчивым наблюдателем с несомненной исследовательской жилкой. 

Для своих современников Кук и Пири были полярными исследователями одного, самого высокого, уровня, что подтверждает речь президента Национального географического общества Александра Гриам-Белла на одном из званых вечеров: “Меня просили сказать несколько слов о человеке, чье имя известно каждому из нас, – о Фредерике Куке, президенте Клуба исследователей. Здесь присутствует и другой человек, которого мы рады приветствовать, – это покоритель арктических земель командор Пири. Однако в лице Кука мы имеем одного из немногих американцев, если не единственного, побывавшего в обоих противоположных районах земного шара – в Арктике и Антарктике”. Это замечание подтверждает уникальность опыта Кука. 

Счастливый случай достичь полюса представился Куку неожиданно, после знакомства с молодым миллионером Джоном Брэдли летом 1907 года. Этот весьма состоятельный человек попросил Кука помочь в организации его охотничьей поездки в Гренландию. Опыт подсказал полярнику, что он сможет использовать этот шанс и совершить бросок к полюсу. В экспедиции пожелал принять участие еще один американец: Рудольф Франке. Оставалось договориться с местными эскимосами, наняв их в качестве каюров собачьих упряжек. Так началась самая значительная экспедиция Кука. Продолжение ее оказалось совсем не таким, какого она заслуживала.

Бег наперегонки со смертью

Во избежание конфликта Кук предпочел начать свой поход к полюсу в стороне от предшествующих маршрутов Пири, поскольку понимал, насколько болезненно тот воспримет присутствие конкурента. Поэтому, перезимовав в эскимосском селении Анноаток на севере Гренландии, Кук 19 февраля 1908 года на 11 упряжках (всего 103 собаки) в сопровождении каюров-эскимосов отправился к мысу Свартенвог. На северной оконечности острова он оставил солидный склад продовольствия, чтобы воспользо ваться им на обратном пути. Отсюда его спутник Рудольф Франке возвращается назад. 

Выход на исходный рубеж занял 25 дней. За это время Кук прошел 365 миль, пополняя запасы продовольствия успешной охотой. До цели оставалось только 520 миль! 

Полюсный маршрут начался 18 марта. Вместе с Куком в нем приняли участие два каюра-эскимоса с упряжками по 13 псов в каждой. Груз на нартах Кук урезал до предела, в первую очередь за счет продовольствия, основу которого составлял дневной рацион пеммикана (сухой мясной порошок, залитый жиром) из расчета по фунту на человека. Не останавливаясь на деталях самого маршрута, отметим лишь главное. 

За четыре перехода Кук вышел к Большой полынье, которую успешно преодолел по молодому льду. Несмотря на морозы и подвижки льда участникам маршрута в первые дни удавалось сохранить необычайно высокий темп движения. Суточные переходы составляли 20-30 миль. 

30 марта Кук отметил признаки суши, названной им по традиции в честь спонсора Землей Брэдли. Спустя две недели Кук отметил в полевых записях, что протяженность переходов упала практически вдвое и что он обеспокоен: “… слишком устали, чтобы снять показания приборов” (11 апреля), “… мысли о возвращении. Запас продовольствия уменьшается” (12 апреля). 

И все же Кук, преодолев психологический кризис, продолжал путь на север. Заветной цели он достиг 21 апреля! Это отразилось в его записях: “Ничего примечательного; полюса как такового нет; море с неизведанными глубинами; лед более активен; свежие трещины, разводья… Переполнен радостью, не нахожу слов для выражения своего удовлетворения. Как мы устали и измотаны. Нам нужен отдых”. 

Но как раз этого нельзя было себе позволить. Возвращение проходило на фоне продолжающегося истощения людей и собак, отчего снизился темп движения. На протяжении трех недель солнце скрывали облака, поэтому Кук не мог провести надежные астрономические обсервации. В результате в условиях наступившего летнего таяния Кук не смог выйти к своему складу на мысе Свартенвог (что поставило его самого и его группу на грань гибели). В полном смысле развитие событий в это время напоминало бег наперегонки со смертью. 

И все же, преодолев все трудности, со свойственной ему стойкостью Кук добрался до суши у островов Рингнеса, совершил вынужденную зимовку на мысе Спарбо (остров Девон) и буквально из последних сил добрался до Анноатока весной 1909 года, где встретил зимовавших там американского туриста Уитни и двух человек из экспедиции Пири. От них Кук узнал новости годичной давности из большого мира. Отдохнув, он отправился с попутным караваном эскимосских упряжек на юг к датским поселениям. К несчастью, Кук оставил на попечение Уитни часть документов и инструменты, которые он использовал в походе. Позднее все это исчезло при таинственных обстоятельствах…

Маршрут Пири

Первое отличие экспедиции Роберта Пири от экспедиции Фредерика Кука – количество задействованных сил. 

На исходный рубеж на мысе Колумбия (на острове Элсмир) Пири двинул 28 упряжек и группу из 26 человек, состоявшую из американцев и эскимосов. Управлять такой “армадой” очень непросто, поэтому поход затянулся. 

Первые упряжки покинули мыс Колумбия 1 марта 1909 года. Все усилия Пири направлял на сохранение сил и необходимых запасов для главного броска, поэтому использовал специальные отряды обеспечения, которые должны были с грузами пройти максимально дальше на север, вплоть до 88-го градуса с.ш. Не испытывая недостатка в ресурсах, Пири сформировал даже особую группу, прорубавшую остальным путь среди торосов. Трезво оценивая свои возможности в качестве штурмана, Пири поручил эту ответственнейшую работу капитану экспедиционного судна – опытному навигатору Роберту Бартлетту. Но все же на последнем этапе Пири должен был выполнять вычисления сам. 

Пять отрядов обеспечения, доставив на определенный градус широты необходимый груз, с пустыми нартами поворачивали обратно, имея при себе лишь минимальный запас продовольствия. Подобную организацию ее изобретатель называл “системой Пири”. И, по его утверждению, без нее “оказалось бы физически невозможным дойти до Северного полюса и вернуться с него”. Логики в последней фразе не больше, чем в известном утверждении “этого не может быть, потому что не может быть никогда”. 

Дневные переходы Пири оставались в пределах 13-14 миль. Вблизи от 88-й параллели 31 марта последний отряд обеспечения расстался с Пири. Бартлетт, определив достигнутую широту, вручил боссу лист с расчетами: до цели – Северного полюса – оставалось немногим более 133 миль. Пири с небольшой группой эскимосов одолел их за неделю. 

Возвращение Пири к мысу Колумбия, по его отчету, происходило в самых благоприятных условиях: “Большую часть похода мы легко обнаруживали путь, проложенный вспомогательными партиями, причем он на всем протяжении недурно сохранился”. Сохранились и иглу, построенные эскимосами, в которых можно было переночевать. “23 апреля… мы достигли нашей прежней стоянки на мысе Колумбия… возвращение с полюса было осуществлено в 16 переходов”. В отличие от Кука Пири не тратил времени на описание или характеристику природных явлений в походном дневнике. 

На обратном пути, в Анноатоке, Пири узнал о походе Кука, как оказалось, опередившего его на год! И Пири совершил шаг, не имевший прецедента в истории полярных исследований. Его люди допросили эскимосов, сопровождавших Кука, и сделали свой вывод: никакого похода к полюсу конкурент не совершил! Все заявления Кука, как устные, так и в печатном виде, объявлялись фальсификацией и выдумкой. Оставалось только убедить в этом весь мир. Покидая Анноаток, Пири согласился взять туриста Уитни на борт своего судна лишь при условии, что тот оставит в Гренландии все материалы и инструменты Кука. Выбора у Уитни не оставалось: или согласиться на условия Пири, или зимовать еще раз, к чему он не был готов. Ценой предательства Уитни вернулся в цивилизованный мир.

Скандал в благородном семействе полярных исследователей

Опубликовав первые краткие отчеты об успехе обоих американских полярников, “Нейшнл джиогрефик мэгезин” особо подчеркнул, что сомнений в достижениях обоих американцев нет. Но мирное сосуществование продолжалось недолго. 

Поначалу Кук спокойно отнесся к обвинениям Пири в свой адрес. Однако сообщение Уитни о том, что инструменты утеряны, заставило его осознать, насколько в более невыгодном положении он оказался. Отстаивая свое право на “пальму первенства”, Пири становился все более грубым и напористым. Обвал информации на голову читателя, не слишком компетентного в арктических делах, нарастал с каждым днем – и дирижировали этим процессом весьма умело. Реальные достижения претендентов не обсуждались. Зато вся информация, исходившая от Кука, трактовалась как сомнительная. 

С подачи Пири газеты муссировали рассказ эскимосов, “уличавших” Кука. При этом авторы грязных статеек даже не удосужились оценить ситуацию. Несомненно, не понимавшие происходящего простые эскимосские парни – спутники Кука – были сбиты с толку уже потому, что сам поход на полюс для них выглядел причудой белого человека, не имевшей в их понимании здравого смысла. Их единственным желанием было избежать какого-либо участия в очевидном конфликте, вникать в причины которого они не собирались. Ожидать объективной информации от них было невозможно. Пири догадывался, что читатели газет рано или поздно придут к такому же выводу. Следовало придумать что-то еще. 

И в печати одно за другим стали высказываться сомнения относительно всей предшествующей деятельности Кука. Например, конюх из аляскинской экспедиции Кука (но не сопровождавший Кука к вершине) вдруг заявил, что нога его “шефа” не ступала на вершину Мак-Кинли. Однако требовалось найти свидетеля посолидней. Агенты Пири срочно бросились к Эду Бариллу, сопровождавшему Кука в этом восхождении, и вскоре тот подтвердил, что они с Куком так и не добрались до цели, вопреки тому, что он говорил в предшествующие годы. Недавно сторонники Кука в США обнаружили подозрительный чек и пришли к выводу, что лжесвидетельство Барилла обошлось Пири в 5000 долларов. Дальше – больше. На Кука обрушилось обвинение в краже авторства словаря английского миссионера на Огненной Земле (несмотря на то что на титуле книги стояло: “…составленный Томасом Бриджессои и подготовленный к печати Фредериком Куком”). Затем появилось “свидетельство” Данкла и Луза, объявивших, что Кук нанял их за плату для подготовки фальсифицированных наблюдений при походе к полюсу, и т.д. и т.п. 

Завершением стало “признание” Кука в журнале “Хэмптонс” в 1910 году: “У меня нет абсолютной уверенности, что я дошел до полюса. Это заявление может показаться поразительным, но я готов удивить мир, если тем самым могу отстоять свое честное имя… Я признаю, что подвиг Пири, которому он посвятил всю свою жизнь, заслуживает признания. Я никогда не ставил под сомнение заявление Пири об открытии им Северного полюса, не сомневаюсь в этом и сейчас. Я никогда намеренно не пытался украсть принадлежащей ему по праву славы” и т.д. 

Спустя несколько лет корректор журнала раскрыла обстоятельства появления столь странной публикации: “Мы разрезали гранки и вставили текст… Это признание было продиктовано мне заместителем редактора. Я тогда была полностью уверена, что “признание” сделано с ведома доктора Кука”. Можно и дальше приводить примеры подобного рода, характерные для происходившей “дискуссии”. 

Среди представителей науки сторонников Пири было немного (этнограф В. Стефанссон, геолог У. Г. Хоббс, университетский преподаватель Д. Мак-Миллан), большая часть известных полярников держали сторону Кука (включая норвежца Свердрупа, датчанина Миккельсона, американцев Грили, Фиала и многих других, в том числе и Амундсена).

Точка зрения русских полярников

На заседании Русского географического общества его вице-президент Ю. М. Шокальский отметил, что оба американца собрали в своих маршрутах определенное количество географической информации, но вместе с тем с поздравлениями решено было повременить. Глава московских географов Д. Н. Анучин посчитал спор скорее спортивным, чем научным. В одном из русских изданий того времени отмечалось, что “спор о полюсе не соответствует научному достоинству… Было бы лучше, если бы американцы подождали доказательств… и мнения на этот счет ученых, которые сумеют лучше разобраться, на чьей стороне правда”. Как показало будущее, такая позиция оказалась единственно правильной. 

Но поражение в споре с Пири в Америке имело для Кука самые тяжелые последствия. Он оказался изгоем в обществе, и, когда его дела в нефтяном бизнесе в Техасе показались властям подозрительными, его осудили на 15 лет якобы за попытку продажи участков, лишенных нефти и газа. На самом деле эти участки позже принесли новым владельцам миллионы. Амундсен не побоялся нападок американской прессы и посетил полярника в тюрьме. Кука освободили из тюрьмы в 1930 году. Десять лет спустя его полностью реабилитировали. Произошло это за несколько месяцев до смерти. Пири умер на двадцать лет раньше от болезни, диагноз которой Кук установил еще в Арктике. 

“Другие по живому следу пройдут твой путь…”

Эти слова Бориса Пастернака с полным основанием можно отнести к судьбе Ф. А. Кука, когда на рубеже 40-50-х годов ХХ века арктические исследования наших и американских ученых охватили ту часть Арктики, где проходили маршруты Кука и Пири. Сенсация не замедлила последовать … 

Наши полярники провели широкую программу наблюдений, высаживаясь с самолета в пунктах наблюдений. Затем они вернулись к идее дрейфа на морском льду, опробованной папанинцами в 1937-1938 годах. Американцы предпочитали изучать так называемые дрейфующие ледяные острова, которые намеревались в случае возникновения третьей мировой войны использовать в качестве “непотопляемых авианосцев”. Эти “острова” толщиной 30-40 метров (обычный дрейфующий лед в океане раз в десять тоньше) отличались не только повышенной прочностью, но и характерной волнистой поверхностью, хорошо заметной с воздуха. В процессе многочисленных ледовых разведок специалисты легко научились отличать этих “ледяных монстров” от обычных дрейфующих льдов. Некоторое время загадкой оставалось их происхождение. Но вскоре американцам и канадцам повезло: они обнаружили ледники примерно с теми же внешними признаками у северного побережья канадского Арктического архипелага, причем очертания одного из островов точно вписывались в край ледника, повторяя в деталях его изгибы. Так удалось установить место рождения дрейфующих ледяных островов, которые описал Кук в своем маршрутном дневнике на 88-м градусе с.ш., – это был первый (но не последний) неожиданный сюрприз из прошлого! В акватории Северного Ледовитого океана, тяготеющей к канадскому Арктическому архипелагу, в 1950-1951 годах дрейфовала на морском льду наша станция СП-2 под руководством известного полярника Михаила Михайловича Сомова, а в 1952-1954 годах – американская станция на ледяном острове Т-3 во главе с Джозефом Флетчером, тогда полковником ВВС США (со временем он стал видным аналитиком-геофизиком процессов, протекающих в высоких широтах). Он-то первым и сделал важное заявление: “Я считаю невозможным поверить, что доктор Кук лгал. Описание его путешествий является честным и точно обоснованным. Для него было бы невозможным сфабриковать рассказ на основе его знаний ледовых условий и дрейфа льда в Арктическом бассейне”. Новая информация заставляла пересмотреть некоторые события прошлого. 

Первым предсказал систему дрейфа по маршрутам Кука и Пири еще лейтенант Александр Васильевич Колчак (известный лидер Белого движения во время Гражданской войны). Его статья появилась в отчетных трудах Русской полярной экспедиции 1900-1903 годов под начальством Эдуарда Васильевича Толля, участником которой он был. 

Наблюдения и оценки по результатам дрейфов, сделанные М. М. Сомовым и Д. Флетчером, предвидение А. В. Колчака и непосредственные наблюдения Кука совпадали самым удивитель ным образом! По объективным законам развития науки “униженный и оскорбленный” Кук был обречен на почетную реабилитацию по совокупности природных показателей – о них-то и пойдет речь ниже.

Природная система в системе поисков истины

Понятие “природная система” объясняется так: совокупность природных взаимосвязей, характерных для конкретного природного объекта или территории. Для канадско-американской части Центрального Арктического бассейна – это круговая система дрейфа льдов (а вместе с ними и “ледяных островов”, оторвавшихся от шельфовых ледников северного побережья канадского Арктического архипелага) по направлению часовой стрелки с центром, по мнению Колчака, в районе 82-85-го градуса северной широты и 170-180-го градуса западной долготы. Любой ученый позавидовал бы его предвидению. Для нас важно, что все события маршрутов Кука и Пири “привязаны” к этой системе в строгой последовательности. Оставив мыс Свартенвог 18 марта, четыре дня спустя Кук должен был выйти к Большой полынье, там, где она находится на современных космических снимках. Образование ее связано с разницей в скорости течений вблизи побережья и в открытом океане на кромке шельфа. 

Продолжая путь на север, Кук оказался в зоне интенсивного течения – южной ветви указанной круговой системы, которое сносило его к западу, судя по отчетной карте (а не к востоку, как утверждал Пири после экспедиции 1905-1906 годов), – это во-первых. Во-вторых, течение вызвало интенсивные подвижки льда, разрушившие его иглу 25 и 28 марта. Вместе с этим течением дрейфовал и “ледяной остров”, который Кук принял за сушу, назвав в честь своего спонсора Землей Брэдли. Таких проблематичных земель за двести лет в разных частях Арктики накопилось не менее “чертовой дюжины”. Далее отмеченные природные явления прекращаются: Кук со своим отрядом оказался в спокойной застойной зоне кругового дрейфа, где подвижки сравнительно реже и ледовые поля больше и спокойней. 

С выходом на 88-й градус северной широты (Кук правильно отметил: “дрейф льда незаметно отбрасывал нас к востоку”) произошло нечто непредвиденное, поскольку в ту пору это явление – направление дрейфа – не было известно. Предоставим слово самому Куку на основе его сохранившихся полевых записей: “12 апреля… Мысли о возвращении… Очень тяжелый лед, напоминает материковый… 13 апреля… Все тот же тяжелый, похожий на глетчерный лед (т. е. ледникового происхождения, независимо от того, находится ли он на суше или плавает в море.), причем в конце дневного перехода ситуация изменилась: “Торосы высотой 15-20 футов… Лед изменяется. Расселины”. Он отмечает другие важные детали: “За двое суток мы прошли от 87 до 88 параллели по льду, вовсе лишенному торосов и линий сжатия. Нельзя было установить.. . на каком льду, морском или материковом, мы находились. Барометр не указывал на какое-либо значительное повышение местности, однако лед имел прочную волнистую поверхность глетчера… Вода, которую мы получали из этого льда, была пресной”. Так что Кук не только правильно описал особенности дрейфующего “ледяного острова”. Опередив на сорок лет выводы последователей, располагавших гораздо более обширным материалом наблюдений, он правильно установил ледниковое происхождение очередного полярного феномена дрейфующего “ледяного острова”! 

Самое интересное из наблюдений Кука на полюсе, на наш взгляд, – сведения об осадконакоплении, точнее, снегонакоплении. Он описал строение снега в шурфе глубиной 15 дюймов (37 сантиметров) с чередованием ледяных прослоек (свидетельств вторжения теплых циклонов с юга) и горизонтов разрыхления с характерным кристаллическим снегом. Чтобы получить величину снегонакопления на полюсе (в пересчете на воду), достаточно умножить приведенную глубину зимнего снега на его плотность. Кук этими определениями не занимался. Однако с тех пор результаты исследований подобных шурфов в приполюсном районе вместе с определениями плотности приводились сотни, а может быть, тысячи раз. Если на этой основе попытаться определить количество осадков в шурфе Кука, то полученная величина совпадет с последними данными на картах из атласа Арктики. Можно не удивляться отдельным совпадениям качественных характеристик природных явлений в высоких широтах Арктики, но когда подобное происходит уже на количественном уровне (причем в строгой взаимосвязи), любые сомнения отступают, сменяясь уверенностью в достоверности наблюдений Кука, даже в той области, где он не был специалистом. 

Естественно, что при возвращении происходило повторение наблюдавшихся явлений, но в обратном порядке: “30 апреля. Нас относило на восток со все возрастающей скоростью… Чтобы скомпенсировать этот дрейф, мы продвигались на юг, немного отвернув к западу”. затем они встретились с “очень тяжелым гладким волнистым льдом, но не заторошенным, как на юге”, то есть пересекли “ледяной остров”, описанный на пути к полюсу, и т.д. 

Стало понятно, почему на обратном пути, например, он не обнаружил Земли Брэдли: “ледяной остров” за два месяца сдрейфовал примерно на сотню миль и оказался за пределами видимости. 

Целиком полагаясь на ошибочный вывод Пири о направлении дрейфа, Кук на протяжении трех недель не мог проконтролировать свое положение астрономическими наблюдениями, в которых он определял как широту, так и долготу. В результате он пересек широту мыса Свартенвог, где оставил склад продовольствия, на 72 километра западнее – иного и быть не могло при западном направлении дрейфа на южной ветви описанной выше круговой системы дрейфа. 

Перечень можно было бы продолжать, но вывод остается вполне определенным: даже ошибаясь, Кук не лгал. Каждый раз он находил выход из самой отчаянной ситуации. Информацию, которую его противники в свое время воспринимали как сказки в духе Мюнхаузена, подтвердили современные исследования. Неудивительно, что сейчас уже не находится серьезных историков Арктики, сомневающихся в результатах наблюдений. 

Что касается Пири, то с оценкой его достижений дело обстоит сложнее. Во-первых, по сравнению с Куком его книги-отчеты содержат значительно меньше природной информации, и, таким образом, возможность контроля путем сравнения с позднейшими данными практически отсутствует. Во-вторых, его низкие штурманские способности (особенно проявившиеся в 1906 году) делают реальность достижения полюса в 1909 году достаточно маловероятной, прежде всего из-за использованной методики наблюдений. Ведь он оценивал свое местоположение лишь по широте, полагая, что поход к полюсу проходил строго по меридиану мыса Колумбия. С учетом дрейфа это просто невозможно, как и возвращение к указанному мысу по собственным следам. То, что он считал убедительным доказательством, стало самым уязвимым местом. 

Время, как и следовало, расставило все точки над “i”. Спор между истинным исследователем и честолюбцем закончился в пользу человека, который был выше простого стремления к славе. И этот пример может послужить уроком на все времена.

Литература

• Корякин В. С. Фредерик Альберт Кук. – М.: Наука, 2002.
• Кук Ф. Мое обретение полюса. – М.: Мысль, 1987.
• Пири Р. Северный полюс. – М.: 1948.
• Райт Т. Большой гвоздь. – Л.: Гидрометиздат, 1973.

Доктор географических наук В. КОРЯКИН, почетный полярник.

Источник: “Наука и жизнь”  № 7, 2007 год.

Александр Андреевич Баранов

Рассказ о людях удивительной судьбы, невероятного мужества и силы, первопроходцах, о настоящих титанах, незаслуженно забытых своей родиной.

Когда Пушкин в Кишиневе узнал от Павла Пестеля о смерти Александра Баранова, он написал в своем дневнике: “Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека…”

Этот необыкновенный человек познал нашу землю во всем ее многообразии — от голубых льдов Чукотки до коралловых рифов Гавайских островов, от родного Каргополя до сумрачных индейских лесов Аляски. Блистательная и трудная жизнь!

Баранов дружил с королями цветущих земель в Океании и с индейскими вождями Северной Калифорнии. Владетель Сандвичевых островов дарил ему драгоценную мантию, в которой ходили только гавайские короли. Индейский вождь Котлеян, прощаясь с Барановым, плакал как ребенок, а суровые капитаны-пираты Ост-Индской компании плыли из Калькутты к берегам Аляски иногда только для того, чтобы увидеть в Ново-Архангельске сказочного Баранова.

…Баранов не знал, что такое страх, отличался железной выносливостью и терпением. Родился он в 1746 году (американские исследователи считают годом рождения А. А. Баранова 1747 г.) в маленьком, но древнем и славном городе Каргополе, у синего озера Лача. О детстве и юности Баранова сведений не сохранилось.

История его замечательной жизни начинается для нас с 1780 года, когда он переселился из Каргополя в Иркутск. Баранов занимался там торговлей, обменивая с чукчами и коряками порох, чай и муку на меха и моржовую кость. Но в этом деле ему не повезло, и он разорился. В Охотске Баранов повстречался с “Колумбом Российским”, мещанином города Рыльска Григорием Шелеховым, осваивавшим Алеутские острова. Григорий Иванович и раньше звал Баранова к себе — служить в Русской Америке, но тот не соглашался. На этот раз, 15 августа 1790 года, ему пришлось принять это предложение.

Написав прощальные письма родным, Баранов отправился в путь. Он сел на утлый шелеховский корабль и пустился к берегам Нового Света (корабль “Три святителя” отправился в плаванье 19(30) августа 1790 года).

Коренастый, плотный, белокурый, Александр Баранов выделялся, несмотря на малый рост, из толпы своих верных спутников. Он взял с собой из Охотска около двухсот бесстрашных искателей, в том числе своего помощника, мещанина из сухонского города Тотьмы — Ивана  Кускова,  будущего героя Русской  Калифорнии.

Из письма Баранова об этом походе — пожелтевших бумаг 1790 года, найденных в Вологде,— мы узнаем, что галиот русских потерпел бедствие на пути к алеутскому острову Кадьяку. Баранова и его спутников выбросило на остров Уналашку. Они остались почти без одежды и припасоз. Баранов не потерялся и, лишившись судна, стал устраиваться на зимовку в неведомой стране. Среди мерцания снегов и льда, в багряном зареве алеутских вулканов жили русские люди в земляных юртах, ели коренья, травы и гнилую китовину.

Всю зиму 1790 года Александр Баранов провел на Уналашке. Страдая от лихорадки, он, однако, терпеливо вел дневник, собирал коллекции — шкурки животных, растения, окаменелости, писал донесения Шелехову. Кроме того, он послал русских людей в кожаной байдаре на исследования к берегам Русской Америки, приказав своим посланцам составить подробные карты новой страны. И при этом велел своим людям зорко смотреть, не бродит ли в Беринговом море обшитое медью судно иноземного морского разбойника Кокса. Нельзя позволить пиратам бить бобров близ островов, открытых русскими!

Только в следующем, 1791 году Баранов добрался до столицы Русской Америки на алеутском острове Кадьяк близ Аляски. И вскоре искусный барановский мореход Бочаров, когда-то побывавший в тропических водах, составил для Баранова карты побережья Северо-Западной Америки. Через год Александр Баранов вбил в мерзлую кадьякскую землю в Павловской гавани сваи первой русской деревянной крепости. Затем он обошел на кожаной байдаре вокруг всего Кадьяка, чтобы посмотреть, как русские открыватели расставляют на побережье Американского материка железные доски с надписью: “Земля Российского владения…” Тогда же Баранов получил первые письма от Шелехова из Охотска.

В Чугацкий залив как-то нечаянно забрел мореход из Ост-Индской компании, британец Мур. Он с удивлением увидел русских поселенцев, прочно утвердившихся на холодных берегах Северной Америки. Баранов оказал мореходу рыцарское гостеприимство. Мур, вернувшись в Ост-Индию, наверное, рассказывал о чудесах Аляски: русские не только хорошо и прочно живут в ней, но и строят корабли. В новой корабельной гавани Баранов сам конопатил корабельные днища, самолично изобрел обмазку для судов, добывал скипидар, плавил первое железо из руд Кадьяка и Кенайской губы. “…Железные руды,— писал он Шелехову,— отысканы в довольном количестве и для опыта железо сковано, а поэтому и открыта надежда завести железные заводы с пользою для отечества…” В 1795 году Баранов открыл на Аляске каменный уголь и сам испытал его.

Помимо всех этих дел, Баранов работал над “Топографическим описанием здешних мест”.

Безвременная смерть Григория Шелехова крайне огорчила Баранова, но он не опустил рук. Русские топоры продолжали стучать на берегах аляскинских заливов, и на суровых землях Северо-Западной Америки один за другим поднимались крепкие крепостные бастионы, сложенные из бревен исполинской сосны. Вскоре Александр Баранов с четырнадцатью русскими промышленниками и шестью женщинами основали славный город Ситху на острове близ самой “матерой Американской земли”. Исполнилось пророчество Сумарокова: “За протоком океана Росска зрю американа”.

Несмотря на то что индейский вождь Ситхи Скаутлельт сам продал Баранову землю под постройку города, мореходы Ост-Индской компании забили тревогу. Еще в 1800 году они распустили слухи об иноземном военном фрегате, который якобы должен прийти, чтобы разгромить поселения Русской Америки. Баранов спокойно выслушал это известие и отправил на реку Медную храброго русского охотника — для открытий в глубине Аляски. Ост-индские пираты и завистники тревожились и кричали о “русских кознях”. Неукротимая энергия Баранова вызывала зависть, тревогу и озлобление. Еще бы! Когда ученик и спутник Кука Ванкувер приходил на север Тихого океана для географических исследований, простые русские охотники-барановцы Пуртов и Куликалов давали ему различные научные сведения: Аляску они знали лучше, чем кто-либо другой. Девяносто русских храбрецов ходили в пустынях Аляски, отыскивая проход по суше и ледяному морю к Баффинову заливу. Барановец Швецов в байдарке из шкуры морского льва плавал с Кадьяка в никем не исследованные области Калифорнии.

Баранов укрепил Кадьяк и поставил на нем пушки. Но враги не дремали. Ост-индский мореход Барбер, известный пиратскими выходками, высадил в 1802 году на острове Ситха шесть матросов, якобы за “бунт” на корабле. Их взяли на работу в русский город. Вскоре эта челядь пирата подняла в Ситхе резню. Подкупив индейских вождей оружием, ромом и безделушками, барберовские лазутчики напали на Ситху. Шесть морских разбойников подожгли кровли города. Страшную новость рассказал Баранову… сам Барбер! Пират нагло появился у острова Кадьяка, выставив двадцать пушек с борта своего корабля — “Юникорн”. Но, побоявшись связываться с Барановым, он ушел на Сандвичевы острова — торговать с гавайцами добром, награбленным в Ситхе. А на пожарище в Ситхе в то время валялись оскальпированные тела русских переселенцев! Сжав зубы, Баранов стал дожидаться времени, когда можно будет вернуть Ситху.

Затем наступил год торжества Баранова. Он узнал, что из Кронштадта вышла в море первая русская кругосветная экспедиция, и с нетерпением ожидал прихода “Невы” в Русскую Америку, занимаясь в то же время строительством целой флотилии кораблей. А когда пришла “Нева”, Баранов двинулся к Ситхе и, возглавляя десант, вновь занял остров и заложил на нем недалеко от крепости, разоренной Барбером, новый город — Ново-Архангельск.

В 1807 году русские привезли Баранову привет от владетеля Сандвичевых островов Томи Оми, будущего гавайского короля Камемаха I. С тех пор началась друж¬ба Баранова с населением коралловых Гавайских островов. От алых рифов залива Гонолулу до острова Шарлотты, от Бостона до устьев Колумбии — всего за каких-нибудь пять лет — стало известно имя правителя Русской Америки.

Банкир Астор в Нью-Йорке, посылая к Баранову своих мореходов, с тревогой присматривался к росту русской торговли на Тихом океане.

А Баранов между тем неустанно трудился над исследованием Аляски и сопредельных стран. Кругосветные экспедиции вызвали ценнейшие открытия в самом сердце Океании. Русская Америка торговала с Кантоном, Нью-Йорком, Бостоном, Калифорнией, Гавайями. Старые шелеховцы распевали по праздникам сочиненную Барановым песню “Ум российский промыслы затеял…” — гимн русскому бесстрашию.

На пустынный, скалистый берег чуть севернее залива Сан-Франциско, как говорилось уже, проник Иван Кусков и основал на берегах реки, названной им Славянкой, русскую крепость — форт Росс; русские люди посещали Гавайи и устья Колумбии, Манилу и берега индейских рек. Гавайский король подарил Баранову цветущие участки на Сандвичевых острозах. В годы расцвета Русской Америки Баранов не успевал принимать в Ситхе гостей. Огромная гавань была полна кораблей. А суровый правитель, окруженный седыми шелеховцами, героями вроде приказчика Федора Шемелина, жил в Ситхе, в доме с крепкими стенами и растил сына и дочь, рожденных ему индианкой. На стене в его покоях висели портрет Суворова и панцирь, в котором ходил раньше Баранов, подобно Ермаку. Он завел в Русской Америке школы, библиотеку, музей, верфи, основал крепости, спустил на воду русские корабли.

Но у Баранова было много врагов.

Чиновники Русской Америки травили его всю жизнь, не в силах простить ему простого происхождения, ума и кипучей энергии. Баранова постоянно преследовали ложными доносами, клеветой и скрытыми интригами. Наконец в 1818 году враги распустили слух, что Баранов “наживается” на делах Русской Америки и поэтому не представляет отчетов Российско-Американской компании в Петербург.

Кругосветный мореплаватель Гагемейстер получил секретное задание — сместить Баранова и принять от него Русскую Америку. Седой герой Аляски не смог перенести этого удара. Возвращаясь в Россию на корабле “Кутузов”, он заболел и слег в постель, но нашел еще в себе силы, чтобы выйти на спардек, когда корабль проходил Сандвичевы острова, и взглянуть на вершину гавайского вулкана Мауна-Лоа. На Яве Баранову стало совсем плохо. Отклонив приглашение гавайского короля, который звал его к себе — провести старость под пальмовыми кровлями Полинезии, он лежал почти без сознания в грязной комнате дешевой батавской гостиницы и бредил снегами отчизны.

Умер Баранов 16 апреля 1819 года, недалеко от острова-вулкана Кракатау, на главном пути кораблей, идущих из Индийского океана в Тихий.

Памятник Александру Баранову, Аляска, Ситха

Тело героя Русской Америки с пушечным ядром, привязанным к ногам, опустилось на дно тропического моря. Так и не пришлось Баранову увидеть родины, занесенного снегами Каргополя, откуда он, блуждая по свету, пришел на суровые просторы Тихого океана.

После смерти Баранова выяснилось, что он сберег для родины огромные средства и что наличный капитал Русской Америки в несколько раз превосходит все размеры, о которых только могли думать.

Баранов умер нищим, его бескорыстие и самопожертвование изумили даже его врагов. Удивительная личность Баранова не могла быть оценена по настоящему его современниками. Только великий Пушкин смог увидеть в нем незаурядного человека и гражданина.

А. М. Горький считал Баранова воплощением русской смелости, ума и размаха. В 1935—1936 годах великий русский писатель, узнав о находке писем Баранова и Шелехова в Вологде, проявил огромный интерес к личности правителя Русской Америки и всемерно поощрял предпринятые поиски утраченных архивных материалов о Шелехове, Баранове, Хлебникове и других “Колумбах Российских” — бесстрашных самородках, открывавших и изучавших далекие страны.

Личность Баранова стала легендарной на Аляске. Его именем назван остров, река, озеро, музей в Кадьяке, гостиница в нынешней столице Аляски — Джуно. В одном из старейших городов Аляски — Ситке (бывший Новоархангельск, основанный Барановым в 1799 году) его имя видно почти всюду: улица, школа, мемориальный холм, торговая фирма, магазин — везде Баранов! Это имя известно каждому культурному американцу: ведь Баранов стал не только частью истории русского освоения Дальнего Востока и Америки, но и частью истории США, истории русско-американских отношений (но к сожалению, очень мало кто помнит о Баранове на его родине, в России).

15 октября 1989 года в Ситке был открыт памятник талантливому предпринимателю и дипломату. “Мы можем жить в мире и согласии в этом крае”, — эти слова А. А. Баранова начертаны на постаменте. Инициатива создания памятника принадлежит деловым и общественным кругам Ситки, которые дорожат русским историческим наследием. На родине Баранова его имя носит набережная р. Онеги. В августе 1990 года Каргополь посетила делегация Исторического общества г. Ситки.

Источник: Сергей Марков “Вечные следы. Книга а землепроходцах и мореходах”.

Дополнительные источники о Баранове:

• сайт “Командор Резанов”
• Правитель русской Америки Александр Андреевич Баранов
• Когда родился Александр Андреевич Баранов?
• Википедия

Некоторые события жизни Александра Баранова по разному описаны в разных источниках. Но наибольшее доверие у меня вызывает как раз текст Сергея Маркова, так как именно Марков обнаружил и исследовал архивы самого Баранова, т.е. работал непосредственно с первоисточниками.

Scanning & written by gavrilaf

Пётр Алексеевич известен также под своим литературным псевдонимом – П.А. Тверской.

Ниже глава из книги Сергея Николаевича Маркова “Вечные следы”, посвящённая Дементьеву.

Верховья реки Сент-Джон в Южной Флориде (по-индейски “Вила-Ка”, “Цепь озёр”) в 1881 году были ещё не колонизированы. Узнав об этом, разорившийся русский помещик П.А. Тверской, покинув родной Весьегонский уезд, отправился на берега Мексиканского залива.

Кипучей натуре переселенца не понравился захолустный город Джаксонвиль в восточной части полуострова Флориды, и летом 1881 года он решил подняться верх по реке Сент-Джон. Воды реки кишели крокодилами, а в лиановых лесах, через которые она протекала, обитали индейцы.

Почти без гроша в кармане П.А.Тверской достиг верховья Сент-Джон, где располагалась территория вновь учреждавшегося графства Орэндж. Весьегонский Робинзон поселился во флоридском девственном лесу. Кровлю сосновой хижины поселенца осеняла листва апельсиновых деревьев.

Сначала Тверской работал пильщиком и укладчиком леса на маленькой флоридской лесопильне, но вскоре один богатый американец нанял его для постройки дома, и Тверской своими руками выполнил этот подряд, после чего выстроил ещё несколько домов. Известность энергичного пришельца росла. Новые поселенцы обращались к нему за помощью. К 1884 году в лесах Южной Флориды вырос город, мэром которого избрали одного из самых деятельных его строителей, П.А. Тверского.

Весной 1883 года предприимчивый весьегонец скупил по дешёвке старые рельсы, возвёл насыпь – и вскоре небольшой паровоз, которым управлял сам Тверской, стал подвозить к лесопилке составы с дорогим красным деревом. Первая в глубине Южной Флориды железная дорога протянулась на несколько миль к дремучим лесным массивам. Тогда неутомимому предпринимателю пришла в голову счастливая мысль выстроить большую железную дорогу. Тверской собрал флоридских поселенцев, основал железнодорожное общество, добыл права на постройку и, утверждённый в звании главного строителя, с тремя отрядами инженеров углубился в дебри Южной Флориды…

Железная дорога, трассу которой наметил П.А. Тверской, проходила через густые леса, высокие холмы и даже озёра. В одном месте строителям, например, пришлось пересечь озеро в двадцать пять футов глубины, а на юге полотно железной дороги пролегало через широкие бухты Мексиканского залива. Вдоль дороги вырастали города, рабочие посёлки, почтовые станции. Через полтора года, истекшие от начала изысканий, первые трансфлоридские поезда помчались из глубины полуострова к берегу Мексиканского залива. В 1886 году П.А. Тверской основал у южного окончания железной дороги город, которому дал имя Санкт-Петербург. В короткий срок посёлки, возникшие вдоль флоридской железной дороги, выстроенной П.А Тверским, выросли в города, а Санкт-Петербург-Флоридский превратился в морской порт, и в него пришли первые океанские корабли из Веси-Индии. А по новой железной дороге к берегу залива текли сокровища Флориды: апельсины, древесина красного дерева, вишни, тополя и ясени.

П.А. Тверской учреждал новые акционерные общества и неутомимо преобразовывал богатый край. Так, он выстроил в городе Винтерпарк здание университета и отель в Саразоте, был инициатором постройки первого во Флориде вагоноремонтного завода, налаживал морскую связь между Санкт-Петербургом и Антильскими островами. Он широко привлекал к строительным работам негров, которые занимали у него в строительных управлениях даже административные должности. Это очень не нравилось реакционерам-южанам, мнившим себя хозяевами Южной Флориды. Но П.А. Тверской публично заявлял, что негры “… как раса совершенно способны к восприятию высшей цивилизации” и что это “не может подлежать ни малейшему сомнению…”.

Переселившись в городок Ашвилл (Северная Каролина), П.А. Тверской выстроил там здание федерального суда и городского почтамта.

Опережая практику американцев, Тверской применил новые методы в строительных работах – перевозил, например, здания по частям на большие расстояния.

Между тем гнилые болота вдоль флоридской железной дороги превращались в цветущие сады и плантации. На когда-то диких землях, пройденных Тверским, вырос один из самых крупных в мире заводов тростникового сахара.

П.А. Тверской не порывал связей с Россией. Ещё до отъезда во Флориду он не раз выступал в прогрессивной прессе с очерками о тверских кулаках и мироедах, о нуждах российской деревни и т.д. В Ашвилле основатель Санкт-Петербурга-Флоридского взялся за перо снова и стал писать для русских газет очерки об американской жизни. Поскольку он был сторонником Севера, южане травили его, и жизнь в Ашвилле в таком окружении стала для него невыносимой.

Тогда П.А Тверской переселился в Лос-Анджелес, основанный на месте мексиканской деревушки всего за пятнадцать лет до его приезда.

Первый русский обитатель Лос-Анджелеса совмещал литературные занятия с управлением паровой прачечной. К тому времени он успел изучить, помимо Флориды и Северной Каролины, ещё и Канзас, Небраску, Аризону, Миннесоту, Висконсин, Северную Дакоту, Мичиган и другие области Нового Света. Он создал яркую и содержательную книгу очерков об Америке. Её можно назвать энциклопедией американской жизни конца XIX века. Очерки П.А. Тверского вошли в ряд русских географических сборников, хрестоматий и справочников о Северной Америке. Тверской познакомил широкую русскую общественность с историей крупнейших городов Америки, золотых приисков Калифорнии, дал ценнейшие сведения о стране, её населении, промышленности, транспорте, строительном деле и т.д.

Таким был этот предприимчивый русский человек из тверского захолустья.

Дополнительные материалы.
Статья в Википедии о Петре Алексеевиче Дементьеве.
П.А. Тверской “Очерки истории Северо-Американских Соединённых Штатов” на торрентах.

1. Русская геополитика — стратегия освоения

В 1915 г., во время Первой мировой войны, в Петрограде была опубликована книга известного русского ученого-географа В.П. Семенова-Тян-Шанского «О могущественном территориальном владении применительно к России. Очерк по политической географии». Среди многих интересных положений, обоснованных ученым и воспринимаемых сейчас в качестве классических идей русской геополитики, есть одна чрезвычайно конкретная — это необходимость создания в России культурно-экономических колонизационных баз. Такие базы определят прочность территории страны, ее более или менее равномерное заселение и культурно-экономическое развитие. Воплощая эту идею в жизнь, никто в СССР не называл ее геополитической — сначала это было «индустриализацией», а затем «развитием народного хозяйства». В любом школьном атласе по экономической географии СССР существует карта «Основные стройки …той пятилетки». Часть из них — огромные территории, освоение которых и есть создание семеновской культурно-экономической базы.

Освоение территории — великое дело, у которого есть рассказчики. В одних местах так: есть много рассказчиков, но нет одного, главного. Много, например, писали о Колыме — Е.К. Устиев, Б.И. Вронский, В.Т. Шаламов и др., но одного, самого-самого, выделить не удается. У других территорий есть. У Дальнего Востока — В.К. Арсеньев, у Восточной Сибири — Г.A. Федосеев, у Хибин — А.Е. Ферсман, у Плещеева озера — М.М. Пришвин… И у самой восточной части страны, Чукотки, позже всех изученной в геологическом и географическом отношении, такой рассказчик есть. Это Олег Михайлович Куваев (1934—1975). Четверть века, прошедшая после его смерти, не только не стерла память о нем, но, наоборот, связала его напрямую с Чукоткой, с геологией, с последними героическими маршрутами — на собаках, утлых лодках, на своих двоих; с чукотским золотом, тундрой, горами, с великим советским прошлым. С тем временем, когда это было надо, потому что государство жестко требовало результатов, и выдерживали только сильные люди: так появлялись личности и рождались легенды.

«…Если была бы в мире сила, которая вернула бы всех, связанных с золотом Территории, погибших в маршрутах, сгинувших в “сучьих кутках”, затерявшихся на материке, ушедших в благополучный стандарт “жизни как все”, — все они повторили бы эти годы.

Не во имя денег, так как они знали, что такое деньги во время работы на Территории, даже не во имя долга, так как настоящий долг сидит в сущности человека, а не в словесных формулировках, не ради славы, а ради того непознанного, во имя чего зачинается и проходит индивидуальная жизнь человека».

Территория — это Чукотка. А непознанное рождает свободную личность тогда, когда у нее есть чувство родины, служа которой она делает невозможное и живет в гармонии с миром.

2. Коричневый угол карты

Олег Куваев родился 12 августа 1934 г. в Костромской области. Детство и юность его прошли на западе Кировской области; в районном центре Свеча сейчас музей Куваева. Леса, темные, густые, еловые, мокрые, ведь земля-то — глина. Таковы они на сказочных картинах уроженца Вятской земли художника В.М. Васнецова, таковы и наяву. Охота — первое детское увлечение Куваева, второе — книги.

Дичи хватало, но ведь и какие тогда, в 40—50-е годы, издавались книги! Толстые тома, выпускавшиеся Географгизом и издательством Главсевморпути, и сейчас производят сильное впечатление. С заставками, тщательно выполненными рисунками, вклейками с фотографиями, с аккуратно сложенными отдельными листами карт, схваченными склеенной полоской бумаги, с парадными портретами авторов на фронтисписе: Н.М. Пржевальский, В.М. Головнин, Ю.Ф. Лисянский, Н.А. Северцов, Г.Е. Грумм-Гржимайло, В.В. Юнкер… ну и весь мир, конечно: Д. Кук, В. Стефанссон, Г. Стэнли, Д. Ливингстон. Книга Д. Ливингстона «Путешествие по Африке» была первой, купленной Куваевым в книжном магазине на станции Свеча, книги Н.М. Пржевальского стали любимыми на долгие годы.

После Великой Отечественной войны Советский Союз стал великой державой. Это величие кто-то должен был осваивать и поддерживать. Кто? А вот сотни тысяч таких мальчишек, которые стремятся за горизонт.

Куваев поступил на геофизический факультет Московского геологоразведочного института. Учился хорошо, занимался спортом. Первое большое путешествие — производственная практика после III курса — Тянь-Шань, Таласский хребет. Невиданные ранее горы, ледники, ущелья. Зимой был опубликован его первый рассказ «За козерогами». Через год — верховья Амура. Большого впечатления эти лесные места на Куваева не произвели. А еще через год, в 1957 г., — встреча с Чукоткой.

«В общежитии геологоразведочного института в Дорогомиловке разного рода карты Союза висели почти в каждой комнате. Моя кровать стояла так, что когда я лежал на спине, взгляд мой неизменно упирался в правый верхний угол громадной географической карты — «в девятку», если пользоваться футбольной терминологией.

…Он был закрашен в ровный коричневый цвет».

Неизвестная Чукотка поразила Куваева своей небесной открытостью, пространством, тяжелой мужской работой и абсолютной непохожестью на то, что было видено ранее.

С февраля 1958 г. Куваев в Певеке. Позже в романе «Территория» Певек выступит под псевдонимом Поселок. Три года постоянных экспедиций. Вся надежда только на себя. Тундра — в разное время года, со всеми радостями и невзгодами.

Певек вырос на олове — на Чукотке есть касситеритовые россыпи. Но в 50-х годах здесь было открыто россыпное золото — целая золотая провинция, самая дальняя в СССР. Шла активная разведка, поступали техника, стройматериалы, приезжали люди. Куваев попал сюда в очень удачное время.

Он служил геологии верой и правдой, но ведь интересовался бытом чукчей и эскимосов, записывал чукотские слова, вел дневник. Мир, который его восхищал, он стремился познать и делал это с максимальным увлечением.

А как?

3. Анатомия экспедиции

Вот «Отчет о работе Чаунской рекогносцировочной геофизической партии за 1959 г.». Результаты работы партии тогда, в 1959 г., были весьма нужны и роль свою в геологической изученности Чукотки сыграли. А вот то, что происходило в стране в далеком 1959 г. (школьники ходили в гимнастерках и фуражках, на сезонном билете для проезда на электричке помещалась фотокарточка владельца, на кухнях в городских квартирах стояли керосинки, в Мавзолее рядом лежали Ленин и Сталин, несмотря на рекламу, никто не хотел пить кофе, а срочная служба в Советской армии длилась три года), представляет интерес весьма актуальный. С учетом же того, что за последние 10 лет в стране выросло поколение геологов и географов, вообще не знающих, что такое экспедиция, — совершенно особый интерес.

«Чаунская геофизическая партия была организована при Чаунском РайГРУ СВГУ с целью комплексного изучения четвертичного чехла и тектонического строения Чаунской впадины». РайГРУ СВГУ — это районное геологоразведочное управление Северо-Восточного геологического управления Главного управления геологии и охраны недр при Совете министров РСФСР. Ранее же на всей территории Северо-Востока вся полнота управления осуществлялась трестом «Дальстрой» НКВД СССР. Это государство в государстве было последним в ряду прославленных мировых колониальных компаний: Ост-Индская компания, Компания Гудзонова залива, Русско-Американская компания, — и самым могущественным. Правила жизни здесь отличались от правил, принятых в остальном мире, и главным было непременное выполнение приказа, нормы, программы работ, обязательства. В 1959 г. уже не было «Дальстроя», но традиции были живы.

«Партия была организована в следующем составе: начальник партии инженер-геофизик О.М. Куваев, техник-оператор, дипломированный техник А.А. Шилов, инженер-оператор, инженер-геофизик А.А. Бекасов, рабочие 4-го и 5-го разрядов 7 человек».

Работы начались 25 апреля — переездом на тракторах из Певека в поселок Усть-Чаун. С 7 мая одновременно с устройством базы начались маршрутные работы. В мае был осуществлен рейс на собаках по льду Чаунской губы на о. Айон, а затем вдоль берега Чаунской губы. В начале июня началась распутица.

6 июня вертолетом забросили половину груза и четырех человек в верховья р. Чаун. Более вертолет не явился, и через 6 дней ожидания пришлось весь груз переносить на себе. «Этот рейд протяженностью 110 км занял 8 суток ввиду чрезвычайной трудности прохода по весенней тундре».

Далее сплав по рекам Угаткын и Чаун, исследования на побережье Чаунской губы, в августе — маршрут на лодке на о. Айон. 15 сентября партия катером возвратилась в Певек.

«Чтобы выполнить всю работу сотрудникам партии пришлось пройти пешком в маршрутах более 500 км, около 250 км было сделано по рекам на лодке, пятьсот по морю и свыше 300 км пройдено в маршруте на собаках.

Успешное решение поставленной задачи стало возможным лишь в результате значительного трудового энтузиазма всех сотрудников и рабочих партии».

Специалист, безусловно, поймет, что это такое — километры маршрутов по тундре, когда кругом мокро, бесконечные кочки, не хватает хлеба и надо тащить на себе тяжелый груз, чувствительные приборы. Но и специалисту нужны детали.

4. Преломление в душе

О деталях экспедиции Куваев делал записи в дневнике.

«12.VI. Наша шаланда качалась и прыгала, а в довершение всего заглох мотор. Пристали, 2 часа заводили».

«2.VII. Перемеряли продукты. 37 кружек гречки, 15 заварок макарон. Хлеб кончился. С самого начала по 0,5 лепешки на человека. Сахар кончается. При экономии можем протянуть 10 дней».

«Дождь. Ветер… Ребята в маршруте. 30.VI был памятный день: перевернулась лодка с продуктами. За день перед этим и так все вымокло. Расползается сахар, кисель. Спальные мешки пропитались водой — не поднять. Сушимся — и снова в путь. Со дня выхода не было ни одного дня с сухими ногами».

«7.VII. Сплавлялись вниз [по Чауну] вдвоем. Чуть пригрело солнце, и снова все хорошо. Утром плыли, температура была +3°. Ветер тянет лодку назад, против течения, и от мокрого весла невообразимо стынут руки. Пухнут пальцы. Мокрые ноги сводит, и спина болит. Но днем стих ветер, пригрело солнце, и опять все хорошо. Плывем дальше. Радостно причалить лодку и бежать по косе, собирая дровишки на «чифирок»!

«16.VIII. [Рейс на о. Айон] Солнце печет. Вот так август! И нерпы высовывают любопытные обтекаемые головы из воды. Глаза будто подведены для красоты тушью.

…Север Айона — царство чаек. Стоячие желтые болота переплелись между собой в кружево. Гниющие водоросли, удушающий запах сероводорода, оголтелые крики чаек. И лишь дальше начинаются пески».

«25.VIII. Надумали вскипятить чай. Налили в ведро воды, на ведро — миску с бензином и сверху чайник. Все это повесили на веслах поперек бортов. Граммов 400 бензина хватило, чтобы чайник закипел».

Но дневник — это наблюдение личное, сиюминутное, штрих к экспедиционной работе. А вот люди, Чукотка, появляются позже, через осмысление, воспоминание. Так появлялись герои и территория.

В повести «Два цвета земли между двух океанов» несколько страниц посвящено и работам 1959 года. Работы начались переходом от Певека в Усть-Чаун…

«Трактор швыряло на снежных застругах, обломки всторошенного льда крошились под гусеницами. В кабинке стояла адова жара от перегревшегося двигателя, солярки, табачного дыма. Через каждые полчаса дядя Костя останавливал трактор и клал на потную голову комки снега. Потом вынимал из-под сиденья термос с дегтярной заваркой чая. Потом садился за рычаги.

На загруженных доверху санях, забравшись с головой в спальные мешки из оленьего меха, лежали рабочие. Смешно сказать, все они пять дней назад прилетели самолетом из-под города Мурома. Владимирские мужички. Никто из них не видел ни Севера, ни тундры, не знал геологической жизни. Сейчас ребята были просто ошарашены быстротой смены событий: село — самолет — Апапельхино, и вот их везут черт-те куда, в невиданную глушь, для неведомой работы.

Базу мы устроили быстро. Жилой дом, выстроенный еще в те времена, когда Олаф Свенсон открыл здесь торговый пункт для чаунских чукчей, состоял из двух комнат. В одной из комнат размещалась никогда не гаснущая плита, на которой вечно кипела громадная кастрюля с чаем, пекся хлеб, здесь был клуб и техсовет партии. В бывшей пекарне удалось приладить нары и организовать общежитие. Какую-то неизвестного назначения фанерную будочку мы приспособили под баню».

Это уже литература, а любое литературное произведение — история о том, как… И эта история должна быть интересной, создавать образы героев, мест и событий. И чем они понятней, тем быстрее оживают и берут читателя в компанию…

Не только в дневниках, но и в письмах, в автобиографических заметках Куваева мало упоминаний о писательстве — больше о тундре, геологии, жизненных проблемах. Между тем писательство сидело в нем, конечно, изначально. Геология, работа в тундре, фантастическая Чукотка отшлифовали самую яркую грань его таланта — верность факту.

5. Подъем

Сначала было литобъединение при «Чаунской правде», ранние рассказы. В 1962 г. его рассказы напечатал журнал «Вокруг света». И в 1962 г. Куваев работал уже в Магадане, который он в романе называет Городом. Сначала в Центральном управлении СВГУ, затем в СВКНИИ (Северо-Восточном комплексном научно-исследовательском институте). Ежегодные полевые работы — собаки, вертолеты, байдары, море, тундра, реки… Какие удивительные географические названия: острова Серых Гусей, мыс Сердце-Камень, мыс Шалаурова Изба, бухта Преображения, залив Креста, загадочные чукотские реки: Амгуэма, Паляваам, Пегтымель, озеро Эльгыгытгын и хребет Пэкульней!

Работы было непочатый край, но… Совершенствование в геологии означает служебный рост, открытия месторождений, утверждение своего положения и значимости. Это славный путь, но он виден и ограничен. Отсюда попытка Куваева сначала расширить территориальный горизонт (переезд в Магадан), затем — общий кругозор (уход в науку). Между тем вышла книга рассказов, вторая…

«Человек как объект, — писал Куваев, — самое сложное из всего, что выдумано природой, и процесс создания, допустим, рассказа, который заранее рассчитанным образом подействует на читателя, — задача неизмеримой сложности и увлекательности. Идеал ее недостижим…»

Кругозор литературы не имеет пределов.

Куваев переехал в Подмосковье. А главной книгой, занявшей десять лет жизни, стала книга о первооткрывателях чукотского золота.

Писал в Москве, Магадане, Приэльбрусье. В то же время поднимался выше — Территорией становилась вся страна: искал на Чукотке Большого медведя, катался на горных лыжах на Кавказе, сплавлялся в одиночку по Омолону, охотился в Полесье, бывал в Якутии, на Мангышлаке, на Памире. Строил планы путешествий на Курильские острова и на Камчатку…

Опубликованный в 1974 г. роман «Территория» сделал имя Куваева всесоюзно знаменитым. Читающая страна за страницами романа увидела и полюбила Чукотку.

Книга насквозь географична, здесь превосходно подобранные характеристики золота как явления — «Всестороннее описание предмета», здесь «Примечание к маршруту» и три части, соответствующие трем ежегодным сезонам жизни геолога: лето (полевые работы), осень и зима (камеральная обработка материалов и организация нового поля), весна (заброска грузов, продовольствия, шурфовка — пока мерзлота не поплыла). Книга чрезвычайно редкая по благоговейному отношению к труду и земле. Недаром и премию на конкурсе ВЦСПС (Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов) и Союза писателей СССР в 1977 г. она получила как лучшее произведение художественной прозы о современном советском рабочем классе.

Ее неоднократно переиздавали, причем в разных частях страны, по ней был снят художественный фильм. В геолого-географической среде роман был встречен и с пониманием, потому что все, в принципе, так и было, и с недоверием, особенно в центре страны. Хоть и двадцать лет назад, но все же… в одиночный маршрут на несколько сот километров… да с такой слабой материальной базой… да такие интриги… В книге от бескормицы герои стреляли из пистолетов полярных сусликов и ели их, драли с вытаивающих в береговых обрывах трупов мамонтов шерсть, мыли ее, а потом вязали свитера, выбрасывали подальше золотые самородки, с таким трудом намытые, — в это не очень верилось. Однако, учитывая особенный мир Северо-Востока, особые качества золота (которое золотом называлось только в беллетристике, а в отчетах писалось «металл»), с этим приходилось соглашаться. Да и память корифеев помогала — еще и не такое случалось в маршрутах по необъятной стране…

Пришло признание, а у Куваева в работе еще два романа — «Правила бегства» и «Последний охотник».

Слава оказалась посмертной.

…В одном из писем 1963 г. Куваев сообщал о своем здоровье: «Да, был на рентгене. Все эти бредни насчет туберкулеза, как и следовало ожидать, оказались плешью. По заключению врача для взрослого слона мои легкие не годятся, но для маленького слоненка вполне подойдут. Есть расширение сердца — видимо, от злоупотребления трубкой и крепким чаем. Ну, лет на двадцать еще хватит».

Хватило на двенадцать.

6. Территория

Во второй половине 70-х годов на Чукотке открываются месторождения рудного золота, в частности знаменитое Майское, запасы которого оценены в 300 тонн (законсервировано). Неподалеку от реки Омолон, описанной Куваевым в повести «Дом для бродяг», в 1978 г. было открыто золоторудное месторождение на р. Кубака. Его запасы оценены в 100 тонн.

Край открыт, но там все по-новому. О стародавних временах существуют легенды. Давней историей стали уже 70-е.

Предчувствовал ли Куваев будущее?

Отвечая в 1970 г. на вопросы анкеты магаданского телевидения, он говорил: «Мещанский конформизм, который проникает в нашу жизнь, — страшная сила… Получается сплошь и рядом система ложных ценностей, в которой нет главного — идеи и смысла его (человека) индивидуальной жизни».

Позиция жесткая, основанная на личном опыте последних героических лет освоения последней территории страны и последующем осмыслении неповторимого бытия человека, полностью раскрывающего себя лишь во время беззаветного служения великой идее.

Позиция провидческая. Эпоха благополучия стала тяжелым испытанием для страны, и она его не выдержала. XXI век начался со стремления к материальному обогащению — в лучшем случае, к биологическому существованию — в худшем. Где государство, где страна, ради которой выкладывались люди в те баснословные пятидесятые годы? Ее нет.

Но есть куваевский вопрос из чертвертьвекового далека: «День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, и причина грядущего дня создается сегодня. Так почему же вас не было на тех тракторных санях и не ваше лицо обжигал морозный ветер, читатель? Где были вы, чем занимались вы все эти годы? Довольны ли вы собой?»

Статья была опубликована в газете “География”, автор В.И. Евдокимов.

Дополнительно можно посмотреть:

• статья об Олеге Куваеве на Википедии;
• фильм “Идущие за горизонт” на торрентах.