Венецианская административная система – общая структура

Другие народы восхищались не толь­ко богатством Венеции и ее архитектурой, они восхищались также и ее системой управления. За пределами Венециан­ской республики по всей Италии царил век деспотизма. Только Венеция сохранила сильную, упорядоченную струк­туру республики, способную выдержать любую внутрен­нюю или внешнюю политическую бурю. Большинство граждан, правда, до реальной власти не допускалось. По­следний след всеобщей власти — всеобщее собрание, или arengo — исчез в первой четверти пятнадцатого столетия. Зато общественные службы были открыты для всех, неза­висимо от сословия, и горожане гордились этим не мень­ше, чем материальными успехами. И мало кто из них со­мневался в том, что администрация города представляет их интересы.

Сама администрация постоянно это подтверждала. По­давлялась любая попытка индивидуального или группово­го захвата власти, выходящая за рамки закона. Церковь уверенно держала свою позицию, занимаясь исключи­тельно духовными вопросами и не вмешиваясь в государ­ственные дела. Епископы избирались сенатом, в Риме их только утверждали. Все политические силы существовали в такой тщательно рассчитанной системе проверок и про­тивовесов, чтобы исключить возможность их неэффектив­ности. Основой олигархической пирамиды и источником власти был Большой совет, но поскольку он в то время со­стоял из 1500 человек (позже его состав превысил 2000), на его заседаниях решались очень многие вопросы. Обычную законодательную деятельность оставили на долю pregadi, теперь больше известных как сенат, состоявший обычно из 120 человек, но значительно возрастающий за счёт государственных чиновников по долгу службы присутствовавших на заседаниях. Совет десяти находился на том же уровне, что и сенат, но занимался другими вопросами. По сути он был тайной полицией или контрразведкой. На его заседаниях всегда присутствовали не десять, а семнадцать человек, включая дожа и синьорию. Совет основали в 1310 году «для сохранения свободы и мирной жизни подданных республики и защиты их от узурпаторов власти». Он, несмотря на дурную славу, не всегда, впрочем, оправданную, был таким же инструментом конституционного контроля, как и любая другая организация, выбранная Большим советом на шесть месяцев. Три его главы сменялись ежемесячно и на срок службы не имели права покидать дворец.

На следующем уровне политической иерархии находилась коллегия, примерно соответствующая современному кабинету министров. Ее составляли savii grandi (великие старейшины). Должность председателя обновлялась каждую неделю. Среди них было трое savii da terra firma и трое savii agli ordini или da mar т.е. военные министры и министры финансов и флота. Они осуществляли исполнительную власть правительства в отношении всех государственных дел, им же принадлежала большая часть законотворческих инициатив. Их избранный на неделю председатель исполнял роль премьер-министра республики.

И наконец, руководителем всех этих организаций был сам дож, воплощающий все величие венецианского государства, но всегда сопровождаемый шестью советниками, Малым советом синьории. Без их ведома, совета и поддержки ни один закон не имел силы. В отсутствие дожа решения могли утверждаться большинством голосов в синьории. Но, в отличие от любого государственного деятеля, дож избирался пожизненно, его избрание было итогом долгой, безукоризненной карьеры, за время которой он почти всегда успевал послужить на многих государственных постах и узнать жизнь государства с разных сторон. Возможно, он был лишь номинальным руководителем, но руководителем, к которому, несмотря на постоянную, почти что византийскую пышность праздников и шествий, можно было обратиться любому гражданину и иностранцу и быть выслушанным.

Выборы дожа

Система, которую разработали венецианцы для выборов дожа, превосходила самые изощренные системы, когда-либо созданные цивилизованным государством. Современному человеку она кажется смешной, и до некоторой степени так это и было. Однако к ней следует присмотреться ради того, чтобы увидеть, на что готова была пойти Венеция, чтобы правление не перешло, прямо или косвенно, в руки амбициозных или нечестных людей.

В день, назначенный для выборов, самый молодой член синьории должен был молиться в соборе Сан Марко. После, выйдя из базилики, он останавливал первого встреченного им мальчика и брал его с собой во Дворец дожей, на заседание Большого совета, где заседали все его члены, за исключением тех, кому было меньше тридцати лет. Мальчик, его называли ballotino, вынимал из урны листочки бумаги и тянул жребий. После первого такого жребия совет выбирал тридцать своих членов. Второй жребий должен был сократить это число до девяти, а девятке предстояло голосовать за сорок кандидатов, каждый из сорока должен был получить по крайней мере семь голосов. Группа из сорока человек должна была, опять же по жребию, сократиться до двенадцати. Эта дюжина выбирала двадцать пять человек, и они в свою очередь снова сокращались до девяти. Девятка голосовала за сорок пять кандидатов, за каждого из которых должно было быть подано не менее семи голосов, и из этих сорока пяти бюллетеней ballotino вынимал листочки с именами одиннадцати претендентов. Одиннадцать голосовали за сорок одного — каждый должен был собрать в свою пользу не менее девяти голосов. Так вот эти-то сорок один в конце концов избирали дожа. Сначала они посещали мессу, и каждый в отдельности произносил клятву, что будет вести себя честно и справедливо, на благо республики. Затем их запирали в тайном помещении дворца, отрезая от всех контактов с миром. Круглые сутки их охранял специальный отряд моряков, пока работа не была завершена.

Это все, что касается приготовлений, затем начинались сами выборы. Каждый выборщик писал имя своего кандидата на листке бумаги и бросал в урну. После листки вынимались, оглашались имена кандидатов без учета поданных за них голосов. В другую урну опускали листки, на каждом из которых стояло единственное имя. Если кандидат присутствовал в зале, то он выходил, а оставшиеся обсуждали его кандидатуру. Затем кандидата приглашали войти и ответить на вопросы либо защититься от выдвинутых в его адрес обвинений. Происходило голосование, и, если кандидат получал требуемые двадцать пять голосов, он становился дожем. В противном случае из урны вынимали другой листок и так далее.

При такой мучительно сложной системе кажется странным, что вообще кого-то выбирали, но тем не менее, Венеция всегда получала нового дожа весьма оперативно.

Венецианская тайная полиция – Совет Десяти

Совет Десяти был изначально создан в качестве временной меры, как “пожарный” административный орган для урегулирования ситуации в Республике, после одной из неудачных попыток государственного переворота (заговор семей Тьеполо и Кверини против дожа Градениго в 1310 году). Изначально предполагалось, что он просуществует два месяца. Потом его жизнь продлили еще на два месяца, но власти Венеции стояли за увели­чение сроков его действия, и в 1334 году он стал постоян­ным. Хотя власть Совета была огромна, венецианцы, привык­шие все взвешивать и проверять, приняли меры, чтобы никто не мог воспользоваться ею в личных интересах. Уча­стников выбирал Большой совет из списков, составленных им же и синьорией. Выбирали только на год, избираться повторно запрещалось в течение года, а за это время тща­тельно проверялось, не было ли каких-нибудь злоупотреб­лений. В Совете десяти не могли одновременно присутство­вать двое из одной семьи. Более того, он управлялся не еди­нолично, его возглавляли всегда трое — capi dei dieci. На этом посту они находились в течение месяца, и на этот ме­сяц им запрещалось выходить в свет, чтобы их не смущали слухи и сплетни. И наконец, самое важное, о чем почему-то чаще всего забывают. Члены Совета десяти сами по себе не обладали властью, они могли действовать только вместе с дожем и его шестью советниками, таким образом, число участников совета фактически доходило до семнадцати. Вдобавок всегда присутствовал один из троих «адвокатов Коммуны» (avvogadori di comun) — государственный проку­рор, не имевший права голоса, но охотно вносивший пред­ложения и дававший совету разъяснения по вопросам, свя­занным с законами. Совет собирался каждый будний день и, казалось, был перегружен работой. Однако эта работа не оплачивалась, а взятки и подкуп карались смертью.

Понятно, что Совет десяти не сразу принял свою окончательную форму. Но уже в первые годы его существования была создана настоящая внешняя разведка – сеть шпионов и тайных агентов по всей Европе и даже за её пределами.

Второй вклад в жизнь государства Совета десяти даже еще важнее, чем первый. Несколько кризисов выявили серьезные недостатки венецианской конституции: невозможность быстро принять решение по главным государственным вопросам и столь же медленное выполнение решений. Боясь сосредоточения власти в одних руках, венецианцы очень сильно снизили ее эффективность. Все важные решения ратифицировались Большим советом, который в то время состоял уже из 1000 человек. Все главные политические вопросы, например: «Как удержать Феррару при постоянных угрозах со стороны папы?», выносились на пленарное заседание совета. Получалось, чем серьезнее вопрос, тем более громоздкий аппарат занимается его решением.

Все изменилось с появлением Совета десяти. Действуя всегда в согласии с дожем и его советниками, они принимали решения, равносильные решениям Большого совета. Таким образом, появлялась возможность оперативно реагировать на проблему.

За время своего существования Совет Десяти сместил двух дожей:

• Марина Фальера казнён в 1335 году за попытку монополизации власти.
• Франческо Фоскари, герой войны с Миланом под давлением Совета Десяти отрёкся от власти в 1457 году, после того как его сын был обвинён в коррупции и в сговоре с Франческо Сфорцей .

Краткое резюме

Почему я заинтересовался этой темой и как административная структура Венецианской республики связана с тематикой сайта “Общество фронтира”. Во многом это произошло благодаря просмотру фантастического сериала “Battlestar Galactica”. В этом фильме остатки человечества пытаются спастись в космосе от враждебной расы сайлонов. И что интересно, несмотря на смертельную угрозу самому существованию человеческой расы (а людей осталось меньше 50 тысяч), они продолжают с упорством, достойным лучшего применения, цепляться за существующую “демократическую” систему правления. Т.е. президент, парламент, выборы, профсоюзы и т.д. Со всеми вытекающими прелестями подобной демократии в виде тупой медлительности и неэффективности системы в критических ситуациях, грязной политической борьбы, трюков на выборах, манипулирования общественным мнением. Всё это нам очень хорошо знакомо. Создатели сериала подают это под таким соусом, что “демократия” якобы является неотъемлемой частью человеческой культуры, а возможно и “велением” человеческой природы.

И тогда мне захотелось узнать побольше об истории и типах административно-управленческих систем, которые возникали в процессе развития европейской цивилизации. Венеция – это очевидный пример того, что административная структура зависит не только и не столько от уровня исторического развития общества (для феодального периода – короли-герцоги, для “развитого” капитализма – демократия и т.д.), а от огромного количества внешних факторов.

Очевидно, что “Общество фронтира” в каком-либо виде, будь то искуственные острова, независимые от правительств Земли, космические поселения или что либо другое, сформирует собственную административную структуру, непохожую на то, что мы видим сейчас.

Интересно было бы развить эту тему. Найти в истории подобные примеры, своего рода “белых ворон” для соответствующих исторических периодов.

Использованы материалы из книги Джона Норвича “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Но и крестоносцам тоже было на что посмотреть. Жоффруа сообщает:

Так вот, знайте, что они долго разглядывали Констан­тинополь, те, кто никогда его не видел, ибо когда они уви­дели эти высокие крепостные стены и мощные башни, которыми город был полностью окружен, и великолеп­ные дворцы, и парящие купола церквей — так много все­го представилось их глазам, что если бы сами не видели, никому бы не поверили. Никто и представить себе не мог длину и ширину города, который главенствовал между всеми городами. Они никогда бы не подумали, что где-либо на свете может существовать такой богатый и мощный город. И заметьте, не было среди них столь храбро­го и отважного человека, который не задрожал бы всем телом, и это не было удивительно, ибо с тех пор как со­творен мир, никогда столь великое дело не принималось таким малым числом людей.

Крестоносцы не спешили начать осаду. Они высади­лись на азиатском побережье пролива, возле император­ского дворца Халкедон в Скутари (современный Шкодер, Албания), чтобы пополнить запасы.

“Окружающая земля была прекрасна и плодородна; снопы только что сжатой пшеницы стояли в полях, так что любой человек мог взять, сколько ему надо”. Там они легко отразили нерешительную атаку небольшого отряда греческой кавалерии — конница бежала при первом отпоре. А позднее без церемоний рас­прощались с послом императора. Если, сказали они ему, его хозяин хочет передать трон своему племяннику, они попросят последнего проявить к дяде снисхождение. Если же император не согласен, пусть больше не посылает гон­цов, а подумает об обороне.

Вскоре после восхода 5 июля крестоносцы переправились через Босфор и высадились у Галаты, напротив бухты Золотого Рога. Галата была купеческим поселением, в ней находились иностранные торговые сообщества. У города не было кре­постных стен, единственным оборонительным сооружени­ем была большая круглая башня. Эта башня, однако, явля­лась важной стратегической точкой, потому что в ней сто­яла большая лебедка, поднимавшая и опускавшая цепь и блокировавшая в случае опасности вход в бухту Золотого Рога. Для защиты башни вышел большой отряд с импера­тором во главе. Но вид флотилии, со­стоявшей более чем из ста кораблей, скорость, с которой высаживались на берег люди и лошади, вытаскивали осад­ную технику — венецианцев в нерасторопности никто еще не упрекнул, — наполнили их ужасом, и едва первая волна крестоносцев приступила к атаке, как они развернулись и побежали, причем император снова был впереди всех.

В самой башне гарнизон сражался храбрее и выдержал двадцать четыре часа, тем не менее, к утру вынужден был сдаться. Венецианцы отстегнули огромную железную цепь, протянувшуюся на пятьсот ярдов через устье бухты, и с грохотом сбросили ее в воду. Флот вошел в бухту, уничтожив несколько византийских судов во внутренней гавани. Мор­ская победа была безоговорочной.

Константинополь, тем не менее, не сдался. Его северные крепостные стены — те, что шли вдоль берега бухты, — не могли сравниться мощью или великолепием с огромными опоясывающими город с суши стенами, возведенными в V веке императором Феодосием II, однако их яростно за­щищали. Постепенно греки стали набираться отваги и ре­шимости, которых до сих пор им так недоставало. За все 900 лет существования их город ни разу не покорялся инозем­ному захватчику. До сегодняшнего дня они и не думали, что такое может случиться. Очнувшись наконец-то и в пол­ной мере осознав угрожавшую им опасность, они пригото­вились сопротивляться.

Атака была направлена против самой слабой точки ви­зантийской обороны. Это был морской фасад император­ского Влахернского дворца, занимавший угол, образован­ный стеной Феодосия и той, что огибала бухту Золотого Рога с северо-западной оконечности города. Атаку начали утром, в четверг 17 июля, одновременно с суши и моря. Венеци­анские корабли шли низко, проседая под тяжестью осад­ной техники — стоявших на полубаке метательных орудий и таранов, тут же были сходни и штурмовые лестницы, подвешенные на канатных блоках между нок-реями. Пер­вая наземная атака франков была отбита англичанами и датчанами, которые в то время составляли знаменитую ва­ряжскую стражу императора. Исход битвы решили венеци­анцы и до значительной степени лично Энрико Дандоло.

Об отваге старого дожа нам известно не по отзывам хро­нистов Венецианской республики, а со слов Жоффруа де Виллардуэна. Он сообщает, что, хотя венецианский флот подошел так близко к берегу, что люди, стоявшие на штур­мовых лестницах, врукопашную сражались с защитника­ми города, венецианские моряки не решались втащить суда на берег.

И тут пришло время Дандоло проявить свою храбрость. Дож, человек старый, к тому же слепой, встал на носу гале­ры рядом со знаменем Святого Марка и крикнул людям, чтобы его первым высадили на сушу. И они послушались и высадили его на берег и вынесли знамя, тогда вслед за ним и остальные спрыгнули на берег и воткнули древко знаме­ни в землю. Когда другие венецианцы увидели штандарт святого Марка, а рядом с ним галеру дожа, то устыдились и последовали его примеру.

В разгар атаки защитникам стало ясно, что шансов у них нет. Дандоло послал весть франкским союзникам, что в ру­ках венецианцев не менее двадцати пяти башен. К этому времени его люди ворвались в город через бреши в стене и деревянные дома в влахернском квартале, примыкавшем к атакованному участку городской стены. В тот вечер Алек­сей III, император Константинополя, тайно бежал из горо­да. С собой он взял любимую дочь, нескольких наложниц, 10 000 фунтов золота и мешок с драгоценностями. В общем, приготовился к будущему, как сумел. При этом его жена и остальные дети остались в городе на милость победителю.

В самый критический момент своей истории Византия осталась без императора. На поспешно собранном городском совете решено было выпустить из тюрьмы старого Исаака Ангела и вер­нуть его на императорский трон. Он был совершенно слеп — брат из предосторожности лишил его не только тро­на, но и глаз. На трон уселся безнадежно некомпетентный правитель. Тем не менее, он был законным императором, и, вернув его, византийцы верили, что устранили причины дальнейших посягательств крестоносцев. В какой-то сте­пени так и случилось, однако оставался вопрос касательно обещаний, данных молодым Алексеем Бонифацию и Дан­доло. Исаак вынужден взять себе в соправители сына. Толь­ко тогда франки и венецианцы официально признали Иса­ака, после чего удалились к Галате и стали дожидаться обе­щанных наград.

1 августа 1203 года Алексея IV короновали и наделили полномочиями, такими же как у отца. И он тут же за­был об обещаниях, данных им весной в Заре. Имперская казна, после правления его дяди, была пуста. Против нало­гов, которые он вынужден был ввести, открыто выступили подданные. Они слишком хорошо знали, куда пойдут эти деньги. Тем временем духовенство, всю жизнь игравшее важную роль в политике Константинополя, возмутилось, когда Алексей принялся забирать церковную утварь и рас­плавлять ее. Еще больше разъярились, узнав о его планах расплатиться с римским папой. Прошла осень, настала зима, недовольство народа крепло, а присутствие ненави­стных и ненасытных франков усиливало напряжение. Од­нажды группа франков, слоняясь по городу, увидела в му­сульманском квартале маленькую мечеть, стоявшую за цер­ковью Святой Ирины. Мечеть разграбили и сожгли. Пламя распространилось, и в следующие сорок восемь часов Кон­стантинополь был охвачен самым страшным пожаром в его истории.

Алексея в тот момент в городе не было: он безуспешно искал сбежавшего дядю. Вернулся и увидел большую часть столицы в руинах, а своих подданных — почти открыто воюющими против чужеземцев. Напряжение достигло высшей точки. И когда несколько дней спустя делегация из троих крестоносцев и троих венецианцев явилась к Алек­сею что бы потребовать немедленного возврата долга, уже ничего нельзя было изменить.

Ирония судьбы: никто — ни крестоносцы, ни греки — не хотел войны. Жители Константинополя имели перед собой одну цель: избавиться от вандалов, разрушивших их лю­бимый город и доведших их до нищеты. Франки, со своей стороны, не забыли о причине, по которой оставили свои дома. И даже если греки отдадут долги, крестоносцы ничего не вы­играют: придется еще расплачиваться с Венецией.

Ключ к разрешению этой загадки был у Венеции, или, что более точно, у Энрико Дандоло. Он в любой момент мог дать приказ к отплытию. Если бы он так поступил, то и кре­стоносцы почувствовали бы облегчение, и византийцы бы возрадовались. Он не делал этого, потому что ждал, когда франки отдадут ему долг, а те, в свою очередь, надеялись на деньги, обещанные им Алексеем и его отцом. На самом деле этот долг представлял для него относительно малый интерес, едва ли больший, чем сам поход. Он думал о куда более великих вещах: о падении Византийской империи и установлении на троне Константинополя венецианской ма­рионетки.

Итак, надежды на мирный договор растаяли. Дандоло заговорил с франкскими союзниками по-другому. Нечего ожидать от Исаака и Алексея: они не постеснялись предать друзей, которым были обязаны троном. Если крестоносцы хотят получить то, что им было обещано, придется это взять силой. С моральной точки зрения они совершенно правы: вероломные Ангелы не могут ожидать проявления к себе лояльности. Надо войти в город с собственным лидером, назначить его императором, и тогда Венеция не только по­лучит по долгам, но и оправдает весь поход. В этом их шанс, они должны им воспользоваться сейчас, потому что такой возможности больше не представится.

В Константинополе тем временем, вместо того чтобы готовиться к обороне, выбирали нового правителя. 23 января 1204 года в храме Святой Софии собрались сенаторы, духовенство и представители наро­да — объявить Алексею о его смещении, а затем избрать преемника. Обсуждение шло три дня, после чего останови­лись кандидатуре Николая Канава. Но императором в итоге стал совсем другой человек.

Алексей Дука по кличке Мурцуфл, что значит нахмуренный, происходил из аристократической се­мьи. В его роду уже было два императора, а теперь он зани­мал должность протовестиария, что давало ему доступ к императорским покоям. Поздно вечером он вошел к спяще­му Алексею, разбудил его и сказал, что подданные восста­ли против него и предложил бежать. Закутав императора в длинный плащ, вывел его из дворца через боковую дверь, где уже дожидалась группа заговорщиков. На незадачли­вого юношу надели оковы и отвели в темницу. В темнице Алексей был задушен. Примерно в это же время умер его сле­пой отец. Что случилось с выбранным императором Николаем неизвестно.

Уничтожив соперников, Мурцуфл взошел на трон в храме Святой Со­фии как Алексей V. Он немедленно начал проявлять каче­ства лидера, которых так долго недоставало его империи. Впервые с момента прихода крестоносцев на крепостных стенах и в башнях появились люди: работая день и ночь до седьмого пота, они укрепляли их и надстраивали. Франкам ста­ла ясна одна вещь: переговоров больше не будет, а уж о дол­ге и речи идти не может: новый император не несет за него никакой ответственности. Ничего не оставалось как на­пасть на город, а теперь, когда Мурцуфл проявил себя как узурпатор, крестоносцы почувство­вали, что имеют на это полное моральное право. Тем более, что, в отличие от Алексея, он не является законным импе­ратором.

В начале марта в лагере у Галаты произошло несколько собраний. Обсуждался на них не столько план атаки — не­смотря на оборонительную работу Мурцуфла, с городом можно было легко справиться, — сколько управление им­перией после ее завоевания. Было решено, что и крестоносцы, и Венеция выдвинут по шесть делегатов в выборный комитет, и этот орган выберет нового императора. Если, как ожидалось, это будет франк, патриархом станет венециа­нец. Либо наоборот. Император получит четверть города и империи, включая два главных дворца — Влахернский в бухте Золотого Рога и старый дворец Буколеон на берегу Мраморного моря. Остающиеся три четверти разделят по­ровну: половина Венеции, другая половина — крестоносцам. Дож при этом освобождался от обязанностей ленной присяги императору. Вся добыча должна быть доставлена в определенное место и распределена поровну. Наконец, стороны обязаны были целый год оставаться в Константи­нополе, по крайней мере до марта 1205 года.

Нападение началось в пятницу утром, 9 апреля. Удар был направлен на тот участок морской стены против бухты Зо­лотого Рога, где отличились девять месяцев назад Дандоло и его люди. На этот раз попытка провалилась. Стены стали выше, а с венецианских мачт до башен было не добраться. К тому же греки построили платформы, с которых им удоб­но было обстреливать катапультами наступавших. К сере­дине дня атакующим пришлось разворачивать своих лю­дей, лошадей и орудия и возвращаться в Галату. Следующие два дня устраняли неполадки, в понедельник возобновили атаку. На этот раз венецианцы приводили свои корабли по­парно: это позволило им в два раза усилить давление на каждую башню. Вскоре подул северный ветер и прибил ко­рабли под самые стены, гребцам бы это оказалось не под силу. Теперь нападающие действовали под прикрытием навесов, протянутых от одной мачты к другой. Вскоре были захвачены две башни. Почти одновременно крестоносцы открыли ворота и ворвались в город.

Мурцуфл галопом скакал по улицам города, стараясь все­лить в жителей мужество и решительность, но, как пишет Никита Хониат:

Всех охватило отчаяние, никто не слушал ни прика­зов, ни угроз… Видя, что все усилия безуспешны, а с дру­гой стороны, опасаясь сам быть схваченным и попасть своего рода лакомым кушаньем или десертом в зубы ла­тинян, Дука бросился в большой дворец и, посадив с со­бой на шлюпку супругу царя Алексея царицу Ефросинью и дочь ее Евдоксию, в которую был влюблен с ранних лет, бесстыдный развратник и сластолюбец, без всякой спра­ведливости разведшийся с двумя супругами, оставил город, где царствовал два месяца и шестнадцать дней.

Как только победители ворвались в город, начался страшный грабеж, настолько оголтелый, что даже Виллардуэн пришел в ужас. Только к наступлению ночи, «устав от сражения и побоища», победители устроили перемирие и удалились в лагерь, разбитый на одной из площадей го­рода.

В эту ночь часть крестоносцев, опасаясь ответного удара, устроила пожар в районе, находившемся между ними и греками… город начал гореть, и огонь пылал всю эту ночь и весь следующий день до самого вечера. Это был третий пожар в Константинополе с той поры, как франки пришли в эту землю. И сгорело домов больше, чем их имеется в трех самых больших городах Франции.

После этого те из немногих защитников, кто еще не сло­жил оружия, потеряли желание продолжать бой. На следу­ющее утро крестоносцы проснулись и увидели, что сопро­тивление закончилось.

Но для жителей Константинополя трагедия едва нача­лась. Не для того армия так долго ждала падения самого богатого города мира. Теперь он принадлежал им, и, по­скольку для грабежа им отвели традиционные три дня, они набросились на город как саранча. Со времен варварских нашествий семь веков назад, Европа не была свидетелем такого разгула жестокости и вандализма. Никогда еще в столь короткое время не было уничтожено столько произведений искусства. Среди свидетелей, беспо­мощных, пришедших в ужас, почти не веривших в то, что люди, называвшие себя христианами, способны на такие чудовищные деяния, был Никита Хониат:

Не знаю, с чего начать и чем закончить описание все­го того, что совершили эти нечестивые люди. Они круши­ли святые изображения, швыряли мощи мучеников в ме­ста, которые я стыжусь называть, разбрасывали повсю­ду плоть и кровь Спасителя. Эти посланники антихриста хватали пресвятые сосуды и дискосы, вырывали из них драгоценные камни, а потом использовали их как чашки для питья… Тому же, что за богохульство творили они в Великой церкви [храм Святой Софии] трудно поверить. Алтарный престол, сложенный из драгоценных матери­алов, необыкновенный и вызывавший удивление у всех народов, был разбит и разделен на части между грабите­лями. .. Они ввели в храм лошадей и мулов, чтобы вывез­ти оттуда священные сосуды, а также серебро и золото, вырванное из трона, кафедры, дверей и мебели. Когда животные скользили на гладком полу и падали, они зака­лывали их мечами, оскверняя храм их кровью и пометом. На патриаршем престоле проститутки распевали пес­ни, оскорбляющие Иисуса Христа, отплясывали в святом месте непристойные танцы… честных женщин и даже монахинь насиловали в храме… На улицах, в домах и церквях слышались плач и причитания.

И все эти люди, продолжает хронист, ходили с нашитым на плечах крестом, крестом, который сами же поклялись пронести через христианские земли без кровопролития. А ведь они говорили, что поднимут оружие только против язычников, и от телесных удовольствий клялись отказать­ся, пока не сделают святое дело.

Это был самый темный час Константинополя, страш­нее того, что произошел два с половиной столетия спустя, когда город окончательно сдался османскому султану. Од­нако не все его сокровища погибли. Пока французы и фла­мандцы упивались разрушением, венецианцы головы не теряли. Они понимали толк в прекрасном и, хотя в грабе­жах не отставали от других, бессмысленно ничего не раз­рушали. Все то, что захватывали, отсылали в Венецию, на­чиная с четырех бронзовых коней, украшавших ипподром со времен Константина. После короткого пребывания в Арсенале коней перенесли к собору Сан Марко, где они и стоят сейчас над главным входом. Северный и южный фасады базилики украшены скульптурами и барельефами, доставленными в то же время. Внутри, в северном трансеп­те, висит чудесная икона Богоматери Никопеи (Победонос­ной) — императоры брали ее с собой перед сражением. Венеция обладает одной из самых больших коллекций ви­зантийских произведений искусства— еще одно доказа­тельство венецианской ненасытности.

После трех дней бойни порядок был восстановлен. Со­гласно договоренности, всю добычу — или ту ее часть, ко­торая не была успешно припрятана, — собрали в трех цер­квях и распределили: четверть — императору, остальное разделили на равные доли между франками и венецианца­ми. Как только это было сделано, крестоносцы заплатили Дандоло 50 000 серебряных марок, которые задолжали республике. Уладив эти формальности, обе стороны занялись следующим делом — выбором императора. Энрико Дандоло сразу отказался от притязаний, и выбор благода­ря давлению Венеции немедленно пал на добродушного и податливого Балдуина, графа Фландрского. 16 мая Балдуин был коронован в храме Святой Софии и стал третьим императором, избранным за один год. И хотя новоизбран­ный патриарх, венецианец Томазо Морозини, еще не при­ехал в Константинополь и соответственно не мог прини­мать участия в церемонии, мало кто из присутствующих стал бы отрицать, что новый император обязан своим ста­тусом Венецианской республике.

Венеция завладела лучшей частью имперской террито­рии. По условиям договора с крестоносцами ей отошло три четверти города и империи плюс право свободной торгов­ли в имперских владениях, при этом Геную и Пизу таких прав лишили. В самом Константинополе Дандоло потребо­вал целый район, окружавший храм Святой Софии, и зем­ли патриарха, раскинувшиеся до бухты Золотого Рога. Ве­неции также отошли территории, дававшие ей власть над Средиземноморьем — непрерывная цепь портов, начинав­шихся от лагуны и доходивших до Черного моря, включая западное побережье континентальной Греции, Ионические острова, весь Пелопоннес, Эвбею, Наксос и Андрос, Галли-поли, Фракийское побережье, город Адрианополь и, наконец, после непродолжительных, крайне важный остров Крит.

Не остается никаких сомнений в том, что венецианцы, а не французы или фламандцы, и даже не сам Балдуин, являвшийся, по сути, номинальной фигурой, были настоящими победителями в Четвертом крестовом походе. Этой победой они прежде всего были обязаны Энрико Дандоло. С самого начала, со дня, когда четыре года назад на Риальто прибыли франкские послы с просьбой о помощи в своем священном предприятии, он повернул все дело в пользу Ве­неции. Отвоевал Зару, защитил от нападений Египет и тем самым сохранил коммерческие интересы Венеции в мусульманском мире. Он незаметно направил франкские силы в Константинополь, возложив при этом на них ответствен­ность за принятые решения. В Константинополе его отва­га вдохновила первую атаку; талант дипломата способст­вовал смещению Ангелов, а это позволило захватить город. Благодаря дипломатическим способностям Дандоло был со­ставлен договор, согласно которому Венеция получила больше, чем она могла надеяться, что позволило ей зало­жить фундамент своей торговой империи. Дандоло мудро отказался от византийской короны, ведь приняв её он создал бы кон­ституционные проблемы у себя дома и, возможно, разру­шил бы республику. Наконец, побуждая франков создать в им­перии феодальные отношения — такой шаг неминуемо дол­жен был вызвать дробление и разлад и ослабить ее так, что­бы она не помешала венецианской экспансии, — он тем самым вывел Венецию за феодальные рамки. Для слепого девяностолетнего человека это было удивительным дости­жением.

Но даже и теперь Дандоло было не до отдыха. За преде­лами столицы греческие подданные империи продолжали сопротивление. Мурцуфла можно было более не опасаться: вскоре после женитьбы он был ослеплен ревнивым тестем, а год или два спустя его взяли в плен франки, доставили в Константинополь и сбросили с высокой колонны в центре города. Но еще один зять Алексея III создал в Никее импе­раторский двор в изгнании, двое Комнинов сделали то же самое в Трапезунде, а в Эпире бастард Ангел объявил себя независимым деспотом. Крестоносцам приходилось отби­ваться со всех сторон, и нигде не приходилось им так труд­но, как в только что приобретенном Венецией Адрианопо­ле, где сразу после Пасхи 1205 года император Балдуин по­пал в руки болгар, и старому дожу, сражавшемуся на его стороне, пришлось вывести ослабевшую армию назад, в Константинополь. Неизвестно, был ли Дандоло ранен, но тем не менее через шесть недель он скончался. Его тело, как ни странно, не было отправлено в Венецию, похорони­ли его в храме Святой Софии. Сейчас можно увидеть его гробницу в галерее над южным проходом.

Энрико Дандоло хорошо послужил своему городу. Уди­вительно, что венецианцы так и не поставили памятник са­мому великому дожу. Однако в общеевропейском масшта­бе он выглядит не лучшим образом. Нельзя сказать, что из-за него крестовые походы заслужили дурную славу, так как еще в предыдущем столетии они вошли в книгу истории христианства как черные ее главы. И все же четвер­тый поход превзошел все предыдущие предательством, ли­цемерием, жестокостью и алчностью. В XII веке Констан­тинополь был не просто самой великой и богатой столицей мира, но и самой культурной как в интеллектуальном, так и в художественном отношении. Он хранил главное евро­пейское классическое наследие, греческое и римское. Во время разграбления города западная цивилизация постра­дала даже больше, чем при нападении в V веке варваров на Рим, больше, чем при поджоге в VII веке знаменитой биб­лиотеки Александрии. Возможно, это была самая большая катастрофа в истории.

В политическом отношении урон тоже невозможно оце­нить. Хотя правление латинян на Босфоре длилось менее шестидесяти лет, греческая империя так и не вернула бы­лой мощи и утратила влияние на бывшие владения. При твердом руководстве сильная и процветающая Византия могла бы остановить турецкое нашествие. Однако эконо­мика ее теперь была подорвана, она лишилась части тер­риторий, а потому и не смогла защитить себя от оттоман­ского нашествия. Ирония судьбы: восточные христиане пятьсот лет вынуждены были страдать от мусульманского ига, а обрекли их на это люди, шедшие под знаменем Свя­того креста. Людей этих от имени Венецианской республи­ки перевез, вдохновил и повел за собой Энрико Дандоло. Из этой трагедии Венеция извлекла для себя огромную выго­ду, однако и она, и ее великолепный старый дож должны нести главную ответственность за разорение мира.

Источник: Джон Норман “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Точный возраст Энрико Дандоло неизвестен. Считается, что когда 1 января 1193 года его провозгласили дожем Венеции, ему было 75 лет, и он был абсолютно слеп. В это трудно поверить, хотя бы потому, что через десять лет после избрания мы застаём его геройствующим на стенах Константинополя. Убежденный, почти фанатичный патриот, он посвятил большую часть своей жизни республике. В 1171 году: он принимал участие в восточной экспедиции Витале Микеле, а на следующий год был одним из послов дожа в неудавшейся мирной миссии к Мануилу Комнину (император Византии).

Возможно, именно тогда он и потерял зрение? Согласно сочинению историка Андреа Дандоло (тёзки дожа), заносчивость и упрямство Энрико вывели Мануила из себя. Император арестовал его и частично ослепил. С другой стороны,  более надежный источник, приложение к “Хроникам Альтино”, сообщает, что дож Дзиани послал свою миссию в Константинополь только “после того как увидел, что три посла его предшественника вернулись целыми и невредимыми“. Эти слова – вместе с тем, что мы знаем о характере Мануила и отсутствием каких-либо других ссылок на волнения в Венеции – твердо указывают: хотя ослепление было частым наказанием в Византии, но в этом случае оно вряд ли имело место. В любом случае, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, как Энрико Дандоло потерял зрение.

Ни возраст, ни слепота, похоже, ничуть не повлияли на энергию и способности Дандоло. Но уже в самом начале его правления, над Венецией начали сгущаться тучи. В Рождество 1194 года германский император Ген­рих VI в соборе Палермо принял корону Сицилии. Норманн­скому королевству Сицилии пришел конец.

Этого венецианцы боялись больше, чем чего-то другого. Особенно их беспокоило то, что они знали о самом Генрихе. Сын Фридриха Барбароссы обладал отцовской решительностью и силой воли. Свою ненависть, однако, направил он не столько против городов Северной Италии, сколько против Восточ­ной империи. Его цель была проста — уничтожить Визан­тию, подчинить себе старую Римскую империю, усилить ее, добавив большое средиземноморское владение, после чего совершить еще один крестовый поход и захватить Святую землю. Всего несколько лет назад такая мечта по­казалась бы фантастической, даже абсурдной, но Комнинов (византийская императорская фамилия) больше не было, а семья Ангелов, занявших трон Кон­стантинополя, оказалась неспособной к эффективному правлению. В 1195 году император Исаак II после десяти лет хаоса был свергнут с престола. Его брат Алексей, слабый и непредсказуемый человек, страдающей манией величия, был коронован под именем Алексея III. Никита Хониат написал о нем: “Какую бы бумагу ни поднес кто императору, он тотчас ее подписывал; будь там бесконечные вопросы, или бессмысленный набор слов, или требования про­сителя, чтобы море пахали, а по земле плавали, а горы переста­вили на середину моря, или. как в басне говорится, чтобы Афон поставили на Олимп“.

Святую землю тоже, казалось, было легко завоевать. Саладин умер, без него армии мусульман больше не являлись тем грозным противником, каким были недавно.

В планах Генриха не было места для независимой мор­ской республики, и если бы он добился успеха в своем пер­вом амбициозном плане — а он вполне мог в этом преус­петь, — то Венеция наверняка стала бы одной из его жертв. К счастью для Венеции, этого не случилось. В 1197 году в воз­расте тридцати двух лет Генрих умер в Мессине. Спустя несколь­ко месяцев за ним последовала его жена Констанция, оста­вив пятилетнего сына Фридриха на попечение папы Инно­кентия III.

Две империи остались без правителей, а норманнская Сицилия прекратила свое существование. В Германии на­чалась война за имперское наследие. Англия и Франция занялись проблема­ми наследования в связи со смертью в 1199 году Ричарда Львиное Сердце. Папа Иннокентий обнаружил, что в Евро­пе у него нет соперников. По поводу Византии он не испы­тывал сильных чувств, зато проявлял энтузиазм в отноше­нии крестовых походов. Трудность заключалась в отыска­нии подходящих лидеров. Смерть коронованных особ его не волновала. Опыт показал, что короли и принцы, возбуж­давшие национальное соперничество и беспокоившиеся о протоколах и процедурах, создавали больше шума, чем следовало. Несколько крупных аристократов замечательно подойдут для достижения цели.

Главной проблемой был способ передвижения. Ричард Львиное Сердце, прежде чем покинуть Палестину, выска­зал мнение, что самым слабым местом мусульманского Во­стока был Египет, и именно туда должны быть направлены в первую очередь следующие экспедиции. Из этого ясно сле­довало, что новая армия должна переправляться по морю, и ей потребуются корабли, а столько кораблей можно по­лучить лишь в Венецианской республике.

В 1201 году, в первую неделю Великого поста, группа из шести рыцарей во главе с Жоффруа де Виллардуэном, мар­шалом Шампани, явилась в Венецию. Свою просьбу они изложили на заседании Большого совета. Ответ они полу­чили через восемь дней. Республика обязалась предоста­вить сроком на один год суда для перевозки 4500 рыцарей и столько же коней, а также 9000 оруженосцев и 20 000 пе­ших воинов вместе с оружием и снаряжением. Также республика обязалась снабжать войска съе­стными припасами в течение 9 месяцев. Цена составит 84 000 серебряных марок (марка в данном случае это мера веса, а не монета). Кроме того, Венеция принимала обязательства сна­рядить на годичный срок за свои средства пятьдесят пол­ностью экипированных галер при условии, что она полу­чит половину всех завоеванных территорий.

Жоффруа оставил полный от­чет не только о самом походе, но и о приготовлениях к нему. На первых страницах своих хроник он дает нам глазами очевидца описание вене­цианской демократии, такой, какой она была в действии. Дож Дандоло, прежде чем принять решение, несколько раз консультировался с Советом сорока, с прегади и Большим советом. Но в деле такой важности необхо­дима была и ассамблея глав семейств — аренго. Итак, пи­шет Жоффруа:

Он собрал по меньшей мере десять тысяч человек в церкви Святого Марка, самой красивой в городе. Отслу­жили мессу и обратились к Богу, чтобы он их наставил. После мессы дож созвал послов и наказал им, чтобы они сами просили народ принять участие в походе. Жоф­фруа де Виллардуэн, маршал Шампани, выступил с ре­чью. Тогда дож и люди воздели руки и закричали, как один человек: “Мы согласны! Мы согласны!” И таким громким был крик, что, казалось, земля дрожит под но­гами.

На следующий день были заключены контракты. Было решено, что крестоносцы соберутся в Венеции в день святого Иоанна, 24 июня 1202 года. Флот будет их ждать.

Но в на­значенный для встречи день, армия, собравшая­ся в Лидо, насчитывала менее трети ожидаемого.

Для тех, кто пришел, как и планировалось, ситуация бы­ла высшей степени неловкой. Венеция исполнила свою часть сделки: флот стоял в ожидании крестоносцев. Ни один человек, по словам Жоффруа, не видел ничего пре­краснее, только вот флотилия была в три раза больше, чем требовалось для собравшихся на берегу людей. В таком маленьком составе крестоносцы не могли надеяться за­платить венецианцам деньги, которые им пообещали. Их предводитель, маркиз Бонифаций Монферратский прибыл в Венецию дольно поздно и тут же обнаружил, что экспедиции грозит провал. Венеци­анцы не только отказывались выпустить из порта хотя бы один корабль, прежде чем им заплатят деньги, они даже угрожали не отпустить провизию ожидавшей армии — уг­роза тем более серьезная, что армия была заперта в Лидо и солдатам запрещено было входить в город. Эта мера, сле­дует отметить, была не столь уж чрезвычайной, напротив, при таких обстоятельствах венецианцы проявили обыч­ную предосторожность: нельзя было допустить наруше­ния мира или распространения болезней. Атмосферу это, впрочем, вряд ли улучшило. Бонифаций опустошил собственные сундуки, многие рыцари и бароны поступили так же, и каждому человеку в армии пришлось отдать то, что он мог, но общая сумма, включая золото и серебро, все же была на 34 000 марок меньше того, что требовалось.

Пока деньги продолжали поступать, Дандоло держал крестоносцев в неизвестности. Убедившись, что выкачал все, он выступил с предложением. Город Зара, заметил он, недавно попал в руки короля Венгрии. Если франки согла­сятся помочь Венеции отвоевать его, то они подождут с долгом. Это было циничное предложение, и как только папа Иннокентий услышал его, он тут же послал гонца с распо­ряжением от него отказаться. Но у крестоносцев, как он понял позднее, выбора не оставалось.

В соборе была совершена еще одна церемония, которую Энрико Дандоло, несмотря на свои годы, провел великолеп­но. Он обратился,к подданным. Жоффруа де Виллардуэн, присутствовавший при этом, приводит его речь:

“Синьоры! Отныне вы соединились с самыми достой­ными людьми на свете и ради самого высокого дела, ко­торое кем-либо и когда-нибудь предпринималось. Я уже стар и немощен и нуждаюсь в покое, к тому же тело мое изувечено, но тем не менее я вижу, что среди вас нет никого, кто мог бы руководить вами, как я, ваш правитель. Если вы дозволите, чтобы я взял крест, дабы оберегать и вести вас, и чтобы на моем месте остался мой сын и за­щищал бы страну, тогда я отправлюсь жить или умереть с вами и крестоносцами”.

И когда они услышали его, то закричали все как один человек: “Богом просим вас поступить именно так и от­правиться с нами!”

Затем он сошел с кафедры и направился к алтарю, встал на колени, рыдая, и ему нашили крест на большую шапку, ибо он хотел, чтобы все видели этот крест.

Итак, 8 ноября 1202 года крестоносцы отплыли из Ве­неции в Четвертый крестовый поход. 480 кораблей, возглавляемые галерой самого дожа, “окрашенной в алый цвет, с шелковым тентом того же цвета, под стук кимвал, под пе­ние четырех серебряных труб” отправились не в Египет и не в Палестину. Неделю спустя они взяли Зару и разграби­ли город. Между венецианцами и франками почти немед­ленно развязалась драка за добычу, что вряд ли предвеща­ло благополучный исход экспедиции, тем не менее мир был восстановлен, и две группы зазимовали в разных частях го­рода. Тем временем новость об этом событии дошла до папы. Иннокентий разгневался и захотел запретить всю экспеди­цию. Хотя позже он передумал и распространил свой за­прет только на венецианцев, начало похода нельзя было на­звать удачным.

Худшее, однако, было еще впереди. В начале следующе­го года прибыл гонец с письмом к Бонифацию от герман­ского короля, Филиппа Швабского (1178-1208). Филипп был не только сыном Барбароссы, братом императора Ген­риха VI, чья смерть пять лет назад оставила пустым трон императора Запада. Он был также и зятем низложенного императора Византии Исаака Ангела, так что, когда его юный сын, еще один Алексей, в 1201 году бежал из тюрь­мы, в которую он и его отец были заключены, двор Филип­па стал для него естественным убежищем. Там он встретил Бонифация незадолго до отъезда последнего в Венецию. Возможно, что именно тогда эти трое разработали план, который Филипп теперь официально изложил в письме. Если крестоносцы проводят юного Алексея в Константино­поль и посадят его на трон вместо узурпатора-дяди, Алек­сей, в свою очередь, профинансирует завоевание Египта, даст дополнительно своих 10 000 солдат, а потом будет в Святой земле содержать за свой счет 500 рыцарей. Он так­же передаст церковь в Константинополе под покровитель­ство Рима.

Бонифацию этот план понравился. Кроме явных долго­срочных выгод для самого похода и возможности выпла­тить долг Венеции, он увидел в этом собственную выгоду. А почему бы и нет? За прошедшие сто лет многие крестоносцы не считали за грех, следуя за Крестом, обогатиться. Когда Бонифаций рассказал об этой идее Дандоло, старый дож воспринял ее с энтузиазмом. Отлучение от церкви его не пугало: папские запреты Венеция нарушала не в первый и не в последний раз. Военный и дипломатический опыт мало поспособство­вали его любви к Византии. Кроме того, нынешний импе­ратор, вступив на трон, создал невероятные трудности при продлении торговых льгот, дарованных его предшествен­ником. Соперничество с Генуей и Пизой становилось все яростнее. Если Венеция хочет сохранить влияние на вос­точных рынках, она должна вести активные действия. Та­ким действием станет изменение пункта назначения египетской экспедиции.

Армия крестоносцев приняла изменение планов охотнее, чем можно было ожидать. И хотя некоторые все же отказа­лись и направились в Палестину, большинство было радо осуществить план, обещавший богатство. Тем более что со времен великой схизмы, и даже еще раньше, Византия на Западе не пользо­валась популярностью. Обычный франк о Византии практически ничего не знал, однако все слышали истории о ее несметном богатстве. И для любой средневековой армии, будь на ее штандартах Святой крест или что-то другое, сказочно богатый город означал только одно — добычу.

Молодой Алексей лично явился в Зару к концу апреля, и спустя несколько дней флот пустился в плавание, сделав остановки в Дураццо и Корфу. В обоих городах Алексея на­звали законным императором Востока. 24 июня 1203 года через год после встречи в Венеции, он бросил якорь у Кон­стантинополя. Узурпатор Алексей III получил много преду­преждений о приходе флота, тем не менее, не подготовил свою столицу к обороне. Доки уже 16 лет стояли без дела. По свидетельству Никиты Хониата — как бывший секретарь императора, он хорошо знал, что происходит, — тот позволил своему адмиралу (яв­лявшемуся его шурином) продать все якоря, паруса и осна­стку нескольких оставшихся судов. Теперь они преврати­лись в бесполезные скорлупки, гниющие во внутренней га­вани. Подданные императора, собравшиеся на стенах, с тупым изумлением смотрели на огромный военный флот, входивший в устье Босфора.

Продолжение следует…

Источник: Джон Норман “История Венецианской республики”.

Written by gavrilaf

Вторая часть: http://www.frontier.net.ua/2009/11/battle-of-lepanto-2/

Краткая справка о типах кораблей участвовавших в сражении

Галера

Галера - легкое, узкое, быстроходное судно, около 47 метров длины, около 6 метров (5,85 м) ширины и 2,5 метра глубины внутри; осадка немного более метра. Древний таран у галеры выродился в длинный 6-7 метровый выступ, который, пожалуй, лучше назвать “клювом”, так как он был устроен не под ватерлинией и не на ней, а выше ее. Этот “клюв” не годился для тарана, так как при его помощи можно было нанести удар только в борт корабля, выше поверхности воды, или, при практиковавшемся в те времена наскакивании одного корабля на другой, нос против носа – можно было обломать этим клювом несколько весел или вывести из строя гребцов; поэтому пользоваться тараном совершенно перестали, несмотря на то, что в других отношениях тактика боя изменилась весьма мало. Кормовая часть галер поднималась выше штевня; общая длина от конца “клюва” до кормы доходила до 55 метров.

Число весел было по 25-23 на каждой стороне; длина их доходила до 12 метров (11,8) и более; на больших адмиральских галерах она доходила до 15 метров; для работы таким веслом одного человека было недостаточно, почему на каждом весле работало до пяти человек – крайние гребцы у внутреннего конца весла уже не имели возможности сидеть, а должны были ходить или бегать взад и вперед. На больших галерах было до 250 гребцов.

Гребцами были рабы или военнопленные, с которыми обращались как с рабами; позднее для этой цели употреблялись главным образом преступники, для чего и введено было наказание – ссылка на галеры. Чтобы обеспечить нужное число гребцов, судьям было предписано ссылать на галеры возможно большее число преступников; убийцы приговаривались к пожизненной работе на галерах, а для меньших преступлений и проступков, срок соответственно сокращался; в крайних случаях экипажи набирались принудительной вербовкой.

Рангоут галеры состоял из двух мачт, выдвинутых к передней части судна, с латинскими парусами; для управления служил руль. Вооружение галеры состояло из 3-5 орудий на носу, причем в середине стояло 36-фунтовое, затем два 8-фунтовых и два 4-фунтовых; кроме того были еще камнеметы для метания на небольшие расстояния камней весом в 30-80 футов. Артиллерия в те времена была еще очень несовершенна, поэтому во время сражения, как при атаке, так и при обороне, главная роль принадлежала солдатам, входившим в состав экипажа.

При малой эффективности метательного оружия флоты должны были во время сражения подступать вплотную друг к другу, вследствие чего, и за упразднением тарана, исход сражения решался большей частью абордажным боем. “Клюв”, имевший 6-7 метров длины, служил абордажным мостом. Поэтому численность, вооружение и храбрость солдат имели громадное значение.

Длинные, низкие, мелкосидящие и легкие галеры не могли противостоять свежей погоде даже в Средиземном море; поэтому плавание требовало большой осторожности. Оставаться на ночь в море считалось нежелательным; если этого нельзя было избежать, то суда ложились в дрейф, при чем нос по возможности облегчался переносом всех тяжестей на корму. Вообще же старались ограничиваться небольшими дневными переходами. Таким образом, радиус действия галер был очень мал, гораздо меньше, чем у афинских трирем.

Галеас

Галеасы появились лишь в середине XVI века, когда артиллерия начала приобретать преобладающее значение. Первый галеас был построен венецианцами и к 1571 г. такие суда, были только у них. Длина галеасов достигала 57 метров, отношение длины к ширине 6:1. Галеасы были гораздо неповоротливее галер, двигались, большей частью, под парусами и только в бою шли на веслах. Весла, числом 30-50, длиной в 16 метров, на каждом из них работало по 5-8 человек, так что число гребцов доходило до 400. Кроме них на корабле было еще 200-300 матросов и солдат.

Рангоут состоял из трех мачт с латинскими парусами; для управления, кроме постоянного руля, служило еще по одному рулевому веслу с каждой стороны, как у трирем в древности; суда эти были очень валки, но, тем не менее, ходили под парусами гораздо лучше, чем галеры.

Вооружение было распределено на носу и на корме, при чем нос был вооружен сильнее. Самое сильное орудие, 50-80 фунтовое, стояло на носу. В позднейшие времена на галеасах ставилось до 10 тяжелых носовых орудий, в два яруса, и 8 кормовых; кроме того, по бортам, даже между гребцами, устанавливалось множество легких пушек, так что общее число орудий доходило до 72. Уже во времена Лепантского сражения, артиллерийское вооружение галеасов настолько превосходило вооружение галер, что командир каждого галеаса обязывался вести бой с пятью галерами. Флагманский корабль эскадры галеасов при Лепанто, “Сан Лоренцо” имел 50 орудий, из которых было четыре 60-фунтовых, шесть 9-фунтовых, десять 6-фунтовых и пятнадцать мелких орудий. Вес снарядов для всех орудий одного борта, т. е. так называемый вес бортового залпа, равнялся 370 фунтов. Экипаж “Сан Лоренцо” состоял почти из 700 человек: 130 матросов, 260 солдат и около 300 гребцов.

Ссылка на книгу Альфреда Штенцеля http://enoth.narod.ru/Stenzel/Stenzel00.htm.

Written by gavrilaf

В книге Альфреда Штенцеля указано, что первыми в центре ударили шесть венецианских галеасов, которые мощным артиллерийским огнём внесли смятение в ряды турков и прорвали их строй. Больше о них ничего не говориться, похоже, что турки даже не пытались их атаковать. Из-за высоких бортов галеас очень трудно взять на абордаж и практически невозможно захватить, учитывая размер команды.

Тем временем на юге дела шли не так хорошо. С самого начала наступления Джан Андреа Дориа тревожила его позиция. Турецкий левый фланг под командованием Улук Али, который ему противостоял, был длиннее и сильнее – девяносто три корабля против шестидесяти четырёх – и, растянувшись в южном направлении, угрожал обойти левый фланг Дориа. Чтобы избежать этой опасности, генуэзец изменил курс в направлении юго-востока, результатом этого манёвра стал постоянно увеличивающийся разрыв между ним и доном Хуаном. Решение было откровенно неудачным. Улук Али увидел этот разрыв и немедленно изменил свои планы, повернув к северо-западу с целью прорвать строй христиан и напасть на них с тыла. Следуя этим курсом, он добрался до южной части эскадры дона Хуана, состоявшей из нескольких кораблей мальтийских рыцарей. Мальтийцы сражались доблестно, но против настолько превосходящего противника y них не было ни одного шанса, и они погибли все до последнего. Их флагман был взят на буксир, и Улук Али поднял захваченное знамя мальтийцев на своём корабле.

К этому времени дон Хуан де Кардона, восемь галер которого находились в резерве, поспешил на помощь рыцарям. Когда он подошёл на него обрушились шестнадцать турецких галер. Последовала самая жестокая и кровавая схватка за весь день. Когда она закончилась, 450 из 500 солдат на галерах Кардоны были убиты или ранены, а сам Кардона был при смерти. На нескольких кораблях, как обнаружилось потом, остались только трупы. Тем временем другие турецкие корабли спешили спастись: второй резерв, которым командовал Санта-Крус и сам дон Хуан Австрийский шли на помощь. Улук Али не стал задерживаться дольше, приказал тринадцати из своих галер грести побыстрее и на полной скорости увёл их на северо-запад в направлении Санта-Мауры (современный Левкас) и Превезы. Оставшиеся галеры вырвались в другом направлении и вернулись в Лепанто.

Несмотря на смятение и ужасные потери, во многом ставшие результатом некомпетентности и трусости Джан Андреа Дориа (многие капитаны напрямую обвиняли его после битвы), битва при Лепанто стала ошеломляющей победой для христиан. Согласно оценкам они потеряли всего лишь 13 галер, уничтожив 113 турецких. Потери в живой силе составили не более 15 000 человек у христиан, турки предположительно потеряли вдвое больше, 8000 турецких солдат и моряков попали в плен. Было захвачено огромное количество трофеев, только на флагмане Али-паши обнаружилось 150 000 цехинов. Кроме того, были освобождены 15 000 христианских галерных рабов.

Основные факторы, сыгравшие решающую роль в победе христиан.

1. Умелое управление флотом со стороны командующего, дона Хуана Австрийского.
2. Больший размер абордажной команды на галерах Лиги: 120-150 солдат против 30-40 у турков.
3. Солдаты Лиги в целом были лучше обучены и вооружены. Испанская пехота и немецкие ландскнехты в ближнем бою превосходили даже янычар – лучших солдат, которые были у турков. Христианские стрелки были поголовно вооружены аркебузами, тогда как турки главным образом использовали луки и арбалеты.
4. Более умелое использование артиллерии.

Несмотря на блестящую победу, в стратегическом плане сражение при Лепанто мало что изменило. Вместо решительных действий по закреплению своих позиций на море участники Священной лиги теряли время в бесплодных спорах по поводу дальнейших планов. Через месяц флоты союзников, ни о чем не договорив¬шись, разошлись по своим портам. Турецкий султан полу¬чил возможность к весне следующего года восстановить свой флот. Священная лига распалась. В марте 1573 г. Венеция подписала мирный договор с Турцией, по кото¬рому уступала туркам остров Кипр и выплачивала большую контрибуцию. Турция вновь утвердила свое господство в Восточном Средиземноморье.

В будущем исход морских сражений стал решаться больше при помощи артиллерии, чем абордажа. Это, в свою очередь, означало применение больших по размеру и более тяжёлых кораблей, которые могли двигаться только под парусом. Битва при Лепанто была последним крупным морским сражением , в котором участвовали весельные галеры, таранившие друг друга. На смену им пришла эпоха бортовых залпов.

Среди раненых христиан на борту одной из галер под названием “Маркиза” был Мигель де Сервантес (по некоторым данным он командовал абордажной командой). Он был дважды ранен в грудь, третий выстрел навсегда изувечил его левую руку – “к большей славе правой”, как он писал. Сервантес описывал Лепанто как “величайшее событие, которому когда-либо были свидетелями прошлые или нынешние поколения, или поколения будущие могут надеяться увидеть”, и больше всего в своей жизни гордился своим участием в этом сражении.

Written by gavrilaf

25 мая 1571 года в соборе Святого Петра в Риме был официально обнародован военный договор между Венецией, Испанией и Папской областью направленный против Османской империи. Стороны, подписавшие соглашение, должны были совместно предоставить 200 галер, 100 транспортных судов, 50 000 пеших солдат и 4500 кавалеристов, вместе с необходимой артиллерией и припасами. Эти силы требовалось собирать каждый год, не позднее апреля, для летней кампании, где бы они не понадобились. Каждую осень должны были проводиться совещания в Риме, чтобы определить планы на следующий год. Если Испания или Венеция подвергались нападению, то союзник должен был придти на помощь, и обе стороны обязывались применить всю свою мощь для защиты папских владений. Сражаться надлежало под знамёнами лиги; важные решения следовало принимать большинством голосов трём командующим генералам – это были Себастьяно Веньер от Венеции, Маркантонио Колонна с папской стороны и генерал-капитан объединённого флота, единокровный брат короля, дон Хуан Австрийский со стороны Испании.

Дон Хуан Австрийский был незаконнорожденным сыном Карла V от германской дамы по имени Барбара Бломберг. Двадцати шести лет от роду, необыкновенно красивый, прирождённый лидер, он уже отличился в прошлом году, подавив восстание мавров в Испании.

Хотя было слишком поздно соблюсти расписание, оговорённое в соглашении, союзники договорились, что лето 1571 года нельзя терять даром и что войска для кампании первого года соглашения следует собрать в Мессине как можно скорее. К августу все собрались, и дон Хуан составил порядок следования. Он сам, вместе с Веньери и Колонной, должен был находиться в центре, с шестьюдесятью четырьмя галерами. Правым флангом из пятидесяти четырёх галер командовал Джан Андреа Дориа; левое, из пятидесяти трёх галер, было под командованием венецианца Аугустино Барбариго. Кроме того, ешё были небольшой авангард из восьми галер и арьергард из шести, ими командовали соответственно дон Хуан де Кардона и маркиз Санта-Крус. Каждой группе придавались шесть галеасов. Галеоны и тяжёлые транспортные суда, которые, не имея вёсел, как галеры, были значительно менее манёвренны, образовывали отдельный конвой.

Турки к тому времени в большом количестве вошли в Адриатику; высадились в Корфу и Далмации, вызвав в Венеции растущий страх внезапного вторжения. Однако при приближении объединённого флота турки быстро отступили на свои базы; они не хотели оказаться запертыми в узком море в окружении врагов. Таким образом, 6 октября турки вышли из Лепанто (современный Навпакт в Патрасскрм заливе), чтобы встретить приближающихся христиан.

Два флота встретились на рассвете 7 октября, в миле или двух восточнее от мыса Скрофа, у входа в Патрасский залив. Галеоны ещё не прибыли, но дон Хуан был полон решимости сразу вступить в бой с врагом. Только слегка изменив боевой порядок – Барбариго и Дориа получили ещё по десять галер каждый, – он выстроил свои корабли и двинулся в атаку. Турки ждали его, их флот, почти равный по силам с флотом союзников, образовывал огромный полумесяц, который простирался от одного берега залива до другого. Адмирал Али-паша командовал центральной эскадрой из восьмидесяти семи галер; на правом фланге был Мехмет Саулак, правитель Александрии, с пятидесятью четырьмя галерами; и слева, напротив Дориа, располагались шестьдесят одна галера под командой Улуг Али.

Было около половины одиннадцатого, когда сражение началось с северной стороны линии баталии, где левый фланг лиги, под командованием Барбариго вступил в бой с правым флангом турков, которым командовал Саулак. Битва была жестокой, флагман Барбариго был одновременно атакован пятью турецкими кораблями. Венецианский адмирал был ранен в глаз. Его племянник, Марко Контарини, взял командование на себя, но через пять минут он тоже погиб. Тем не менее схватка закончилась полной победой христиан, которые под предводительством Федерико Нани и Марка Кверини в конце концов сумели прижать весь турецкий правый фланг к берегу. Турки покинули свои корабли и попытались спастись бегством в близлежащих холмах, но венецианцы преследовали их и рубили прямо на бегу. Сайлак был взят в плен, но он уже был тяжело ранен и не прожил долго.

Теперь очаг битвы сместился в центр, где приблизительно в одиннадцать часов галеры дона Хуана, наступая в строю на одной линии, мощным одновременным натиском атаковали галеры Али-паши, и два флагмана целенаправленно двинулись друг на друга. Они встретились и столкнулись; с каждой стороны от них, вдоль строя, другие галеры повторили этот манёвр, одновременно наступая по направлению к центру, пока перестало быть видно море, и люди прыгали и карабкались с корабля на корабль, сражаясь врукопашную мечами, абордажными саблями и ятаганами. Дважды отряды Али-паши из четырехсот отборных янычар шли на абордаж “Реала”, флагмана дона Хуана; трижды испанцы атаковали турецкий флагман, последняя атака проходила под прикрытием плотного огня с галеры Колонны, который только что поджёг галеру Пертау-паши, заместителя Али. Во время этой третей атаки Али попало в лоб пушечное ядро. Не успел он упасть, как его голова была отрублена солдатом из Малаги, который насадил её на пику и размахивал ею, чтобы придать храбрости товарищам. Турецкий адмирал погиб, флагман был захвачен, и турки быстро лишились мужества. Большинство их кораблей было разрушено в свалке; те, кому удалось выбраться, развернулись и спаслись бегством.

Written by gavrilaf

В XVII в. немецкие эрудиты делят историю человечества на три эры: Античность, Средневековье, Новое время (к этому времени уже оформилось понятие века, и Георг Хорн в своем Ноевом Ковчеге (1666) располагает «средние века» (medium aevum) между 300 и 1500 гг.). Великий французский эрудит Дю Канж подхватывает идею, назвав свой опубликованый в 1678 г. объемный Glossarium mediae et infimae latinitas словарем «средневековой латыни». Латинский язык оказался поделенным на две части: античная латынь и латынь средневековая, латынь эпохи упадка.

Понятие ученой (книжной) латыни входит в повседневный обиход в XVIII в. – вместе с делением истории на три периода. Средние века — не самый лучший из этих периодов, люди эпохи Просвещения называют его «Темными веками». Старания романтиков «реабилитировать» Средневековье успеха не имеют; позитивисты также по традиции видят в нем сумрачное время или, точнее, «межвременье», своего рода промежуток, разделяющий эпохи прогресса; определения «средневековье», «средние века», «средневековый» становятся уничижительными терминами. За непростым и неоднозначным интересом, проявляемым нашими современниками из развитых обществ к Средневековью, просматривается с трудом скрываемое вековое презрение. Средневековье — это привлекательный примитив, нечто вроде негритянского искусства, несомненно варварского, однако вызывающего приятное чувство удовлетворения от того, что оно всего лишь частица далекого прошлого. Даже те нации и цивилизации, у которых не было периода Средневековья, поминают его как заклятие. В свое время алжирский президент Шадли заявил, что алжирский народ не пойдет назад, в Средневековье, олицетворением которого является для него исламский фундаментализм.

И изначально, и в дальнейшем в основе понятия Средневековья всегда лежало постулированное Ренессансом размежевание между старым и новым. Не стану ворошить прошлое и возвращаться к бесконечному спору между Средневековьем и Ренессансом. То есть предлагаю вообще к этому не обращаться, ибо Ренессанс является феноменом блистательным, но поверхностным. В истории не бывает возрождения. В период Ренессанса были только перемены, долгое время скрывавшиеся под маской возврата к Античности. Для эпохи, продолжавшейся от Античности до середины XIX в., временного рубежа, когда современность полностью вступила в свои права, действительно, характерны периоды возрождения. Каролингское возрождение VIII-IХвв., возрождение XII в., «великое» Возрождение, начавшееся в Италии в ХП-ХIVвв. и в ХУ-ХУI вв. воцарившееся в остальной Европе, возрождения ХУШ-ХIХ вв., ограничившиеся обновлением искусства, литературы и теологии (неоклассицизм; новая готика, направление, благодаря которому Средневековье вытесняет Античность; неотомизм и т.д.). Ренессанс не является конечной вехой Средневековья; Возрождение (периоды возрождения) характерно для долгого Средневековья, эпохи, постоянно ищущей в далеком прошлом то авторитеты, то золотой век. Не имея точных хронологических границ, «великое» Возрождение три – или даже четыре – столетия кочует по Европе, где за это время успевает произойти ряд примечательных исторических событий. Все чаще и чаще великим переломным моментом европейской истории ученые называют эпидемию бубонной чумы, разразившуюся в 1347-1348 гг; после этого бедствия история начинает делиться на время «до чумы» и «после», на время процветания и время кризиса, время уверенности и время сомнений. Таким образом, эпидемия чумы является «временем большой протяженности»; игнорируя Ренессанс, чума влияет на демографическую, биологическую и психологическую историю Запада вплоть до 1720 г., когда в Марселе была зафиксирована последняя ее вспышка.

Пытаясь отыскать явление, обладающее «большой временной протяженностью» и одновременно поддающееся изучению от момента возникновения и до полного его исчезновения, Марк Блок остановил свой выбор на «королевском чуде» – вере в чудодейственную способность французских и английских королей исцелять золотушных больных, страдающих туберкулезным аденитом и заболеваниями, сопровождающимися увеличением шейных лимфатических узлов. Период веры в чудотворное королевское прикосновение, в «королей-чудотворцев» продолжался с XI в. (но не исключено, что только с XII в.) по XVIII в. Во Франции, судя по сохранившимся свидетельствам, первое исцеление совершил Людовик VI (1108-1137), а последнее – КарлХ после своей коронации в 1825 г. Марк Блок показал, что «сакральность королевской власти» покоилась на безоговорочной вере в чудо, являвшейся составной частью тогдашней «всеобщей» (и элиты, и народа) ментальности; вера эта не позволяла сомневаться в наличии одного дара у тех особых мирян, которых именовали королями.

Помимо чудотворных способностей королей, сакральность королевской власти во Франции покоится на одном из существеннейших моментов церемонии коронования, а именно на помазании принесенным с неба елеем. Это помазание отличает короля Франции от прочих христианских монархов, делая его поистине наихристианнейшим королем. Елей, которым его помазывают во время коронации в Реймсе, – не просто елей, освященный благословением высокого церковного иерарха, совершающего богослужение во время церемонии; это чудотворная жидкость. Король Франции воистину помазанник Божий. Следовательно, с IX по XVII в. христианская легенда о «священной королевской власти» сохраняет свой исходный образец. В IX в. Реймсский архиепископ Хинкмар записывает легенду, благодаря которой помазание божественным елеем становится неотъемлемой частью коронационной церемонии. Легенда эта гласит, что в конце VI в. голубь (Святой Дух) принес сосуд, содержащий божественный елей; этим елеем святой Ремигий крестил Хлодвига, и с тех пор священный сосуд хранится в Реймсском соборе; елей из сосуда используется для помазания королей Франции. Английские короли, стремясь не отстать от королей французских, распространили в начале XIV в. легенду, согласно которой во второй половине XII в. сосланный во Францию Томас Бекет получил от Святой Девы фиал с божественным елеем, предназначенным для помазания пятого короля Англии, считая от правившего тогда Генриха II, то есть для короля Эдуарда. Наконец, когда в 1594 г. Генрих IV вынужден был принять помазание в Шартре, ибо Реймс находился в руках Лиги, из аббатства Мармутье, что возле Тура, в Шартр был доставлен елей, который, согласно преданию, в конце IV в. ангел принес с неба святому Мартину для исцеления ушибов, причиненных при падении, вызванном кознями дьявола. Ранее елеем из священного сосуда из Мармутье был соборован умирающий Людовик XI.

Бернар Шевалье (Bernard Chevalier. Les Bonnes villes. Aubier, 1982) посвятил свой обстоятельный труд изучению добрых городов Франции. Горожане, проживавшие в этих городах, обладали достаточным влиянием и богатствами, чтобы наряду с духовенством и дворянством представлять королевство, точнее, его «третье сословие» (untroisieme Etat). Жители добрых городов являлись не столько подданными, сколько партнерами короля Франции, стремившегося заручиться их поддержкой в проведении своей военной и налоговой политики; вынужденные уважать дарованные городам привилегии, короли тем не менее никогда не упускали возможности подчинить жителей своей воле. Термин etat, употребляемый для обозначения «городского сословия», появляется в XIII в., его распространение связано с возрастанием роли городов и увеличением их количества; к началу XVII в. термин утрачивает свое «городское» значение.

Так где же здесь «промежуточный период», о котором упоминали в эпоху Ренессанса?

Сохранность базовых общественных структур позволяет говорить о наличии неразрывных связей, скрепляющих европейское общество на протяжении пятнадцати веков, с IV по XIX в.

Маркс предложил свой подход к решению вопроса периодизации Средневековья, привязав его к понятию феодального способа производства. Не вдаваясь в подробности, следует признать небезосновательность концепции, соединившей способ производства с экономическим укладом и социальными структурами. Феодальный способ производства обусловлен, по Марксу, неравноправным договором между сеньором и теми, кто его содержит (прежде всего крестьянами); следствием этого неравноправия является обращение львиной доли прибавочной стоимости в феодальную ренту, следовательно, конечной целью становится не расширение производства, а простое воспроизводство затраченного. Согласно этой точке зрения, Средневековье приравнивается к феодализму и, соответственно, располагается между Античностью с характерным для нее рабовладельческим способом производства и Новым временем, где определяющим способом производства является капиталистический. Такое феодальное Средневековье занимает временное пространство между падением Римской империи и промышленным переворотом.

Период Средневековья также можно определить, исходя из доминирующей идеологии; не отражая материальную инфраструктуру общества и не являясь духовным двигателем его истории, идеология тем не менее представляет собой одну из существеннейших деталей Функционирования общественного механизма. Долгое Средневековье — это эпоха господства христианства, являющегося одновременно и религией, и идеологией и находящегося в чрезвычайно сложных отношениях с феодальным миром, который оно оспаривает и утверждает единовременно.

Разумеется, это не означает, что сегодня христианство умерло или умирает; однако начиная с ХЕК столетия оно стало утрачивать ту ведущую роль в обществе, которую исполняло с IV по XIX в., а именно роль творца идеологии, принадлежавшую ему почти монопольно. Отсюда — невозможность серьезного изучения Средневековья в отрыве от исследования деятельности Церкви и влияния религии. Долгое Средневековье характеризуется прежде всего борьбой двух, почти равных по могуществу сил — Бога и Сатаны, хотя теоретически второй находится в подчинении у первого; сражение это происходит в человеке и вокруг человека. Долгое феодальное Средневековье — это борьба Дьявола и Господа Бога. Сатана рождается вместе со Средними веками и вместе с ними умирает.

Долгое Средневековье можно также определить на основании менее глобального подхода, нежели тот, который используется в двух вышеприведенных мною концепциях.

Долгое Средневековье вполне возможно представить как период, во время которого на Западе возникает (или же туда возвращается) трехфункциональная схема, выведенная Жоржем Дюмезилем; первые попытки сформулировать эту схему были сделаны в IX в. в Англии, а в XI в. она восторжествовала и обрела классическую формулировку: «oratores, bellatores, laboratores», «те, кто молятся», «те, кто сражаются», «те, кто работают», то есть священники, воины и крестьяне. Схема эта, положенная в основу деления общества, просуществовала до созыва депутатов от трех сословий в канун Французской революции. После промышленной революции утверждается совершенно иное трехфункциональное деление общества, а именно разработанное экономистами и социологами деление на занятых в первичной, вторичной и третичной сферах деятельности.

Если говорить о средствах передвижения и о контроле над пространством, то Средневековье окажется долгим временем телеги и лошади, заменивших в свое время тягловую силу людей и волов, а затем, в XIX в., уступивших место железной дороге.

Если поставить во главу угла здравоохранение, то Средние века будут представлять собой период, начавшийся разрушением античной системы общественной гигиены (термы) и завершившийся созданием современной больницы; это период лекарей-колдунов, страдающего и презираемого тела, время, не знающее ни стадионов, ни спорта, эпоха появления госпиталей, служивших сначала убежищами, а затем местами изоляции, но отнюдь не лечения.

С точки зрения культуры Средневековье – это период между исчезновением античных школ и введением всеобщего школьного образования в XIX столетии, время медленного освоения грамоты, период веры в чудеса, эра длительного диалога между культурой ученой и культурой народной, диалога, не исключающего ни борьбу, ни заимствования. Это время повествования, устного или письменного, время рассказа, «примера», поучительного анекдота, завещанного в IV в. восточными монахами Западу, время «бродячих» сюжетов, распространившихся в период между апофегмами отцов-пустынников и сборниками сказок XIX столетия, собранных фольклористами, пожелавшими оживить «спящую красавицу» народной фантазии; с XII по XVIII в. «бродячие» сюжеты пользуются особой популярностью: таков, к примеру, сюжет об ангеле, принявшем образ отшельника, который впервые появился в фаблио XII в., а затем был воспроизведен в повести Вольтера “Задиг”.

Разумеется, долгое Средневековье может и должно быть разделено на промежуточные периоды. Например, можно выделить раннее Средневековье (с IV по IX в.), включающее в себя позднюю Античность и становление феодальной системы; классическое Средневековье (с Х по XIV в.), время великого подъема, к которому следует свести собственно Средневековье, если мы хотим сохранить его узкое определение; позднее Средневековье, или время кризисов, потрясших Европу в XIV—XVI вв.; эпоху абсолютной монархии, приведшей к угасанию феодального строя, завершившего свое существование в период между Английской и Французской революциями; время «укомплектованного мира» (определение Пьера Шоню), начавшееся завоеванием Нового Света, куда устремилась вся Европа со своими кораблями, предпринимателями, солдатами и миссионерами, и завершившееся промышленным переворотом.

Можно, вслед за Кшиштофом Помьяном отказаться от любой попытки периодизации, ибо, по удачному выражению Витольда Кулы, каждая эпоха представляет собой «сосуществование асинхронизмов», цепочек исторических событий, пребывающих в разных временных измерениях относительно друг друга. А можно обратиться к моделям, этим вспомогательным инструментам историка, используемым при объяснении исторических процессов, и прежде всего к главной из них — к модели феодального строя, иначе говоря — феодализма. Ведь эта модель по-прежнему действует внутри долгого Средневековья!

Чем концепция долгого Средневековья интересна сегодня и что, в частности, она дает западному обществу?

Прежде всего, введение понятия долгого Средневековья лишает смысла противопоставление между двумя одинаково неверными образами узко понимаемого Средневековья: образом мрачным олицетворяющим «темные времена», и образом позлащенным, олицетворяющим идиллическую эпоху веры, гармоничного развития общественного организма, отразившегося в создании корпоративных содружеств, в расцвете чудесного искусства, рожденного народом. Вряд ли кто-нибудь рискнет сделать из Средневековья, начавшегося нашествием варваров, идеальное время; но кто станет отрицать, что Средневековье, завершившееся эпохой Просвещения, было эрой великого прогресса? Долгое Средневековье позволяет лучше понять честолюбивые устремления людей той эпохи, бывшей эпохой голода и великих эпидемий, нищих и костров, но одновременно эпохой соборов и замков, эпохой, когда изобрели (или открыли) город, университет, наемный труд, вилку, меховую одежду, солнечную систему, кровообращение, терпимость и т.д.

Наконец, вспомним, что процесс утверждения цивилизации, такой, каким его описывает немецкий социолог Норберт Элиас, находится всего лишь в начальной его стадии, несмотря на угрозу нового апокалипсиса, ядерного самоуничтожения. Это долгое путешествие, завершение которого видится в чрезвычайно отдаленной перспективе, похоже, лучше приспособлено к хронологии, увиденной сверху, к замедленному ходу истории, когда эволюция глубинных структур, как материальных, так и ментальных, значит больше, чем стремительный ход событий, лежащих на поверхности.

И наконец, долгое Средневековье отвечает интересам и всех тех, кто сегодня увлечен историей Средних веков; эпоха Средневековья — это наши корни, наше рождение, наше детство, наша мечта о простой счастливой жизни, мечта, с которой так трудно расставаться. По словам Петера Ласлета, Средневековье — это «мир, который мы потеряли», время наших дедушек и бабушек, ностальгическую память о котором мы продолжаем сохранять. Это наше Средневековье, с которым нас по-прежнему связывает прочная нить устной традиции.

Жак Ле Гофф. Средневековый мир воображаемого. М., 2001, с. 31-38

Текст взят отсюда: http://ec-dejavu.ru/p/Publ_Goff_Middle.html.

В то время Сарпи было пятьдесят три года, и с четырнадцати лет он был монахом-сервитом. В молодости он был придворным богословом герцога Мантуанского, а в 1575 году вернулся в Венецию и четыре года спустя его назначают главным поверенным ордена. Уже тогда он был знаменит своей учёностью, которая далеко простиралась за сферы духовного. Ему приписывали открытие кровообращения за четверть века до Гарвея (без сомнения именно Сарпи открыл клапаны в венах). Как оптик Сарпи заслужил благодарность самого Галилея, который преподавал в Падуанском университете между 1592 и 1610 годами и выражал признательность “mio padre e maestro Sarpi” за помощь в создании телескопа (они часто встречались в Венеции во дворе, который теперь известен как Корнер-Мантиненьо, на Большом канале. В то время он был собственностью братьев Морозини, которые превратили его в подобие научной академии). А вот отзыв сера Генри Уоттона о Паоло Сарпи:

Превосходен в точных науках, в академическом и полемическом богословии; потрясающий математик даже в наиболее трудных для понимания частях этой науки, и ещё к тому же такой знаток истории растений, как если бы он никогда не читал никаких книг, кроме самой Природы. Наконец, великий канонист, именно в этой области он обычно служил государству, и несомненно во время папского отлучения государство получило основную помощь от него.

Сарпи, назначенный официальным советником сената, написал ответ республики на первое папское бреве, которое касалось церковной собственности. Тон послания был почтительный, но весьма решительный, стиль краткий и лаконичный, каждое слово имело значение. Оно гласило:

Государи по божественному промыслу, изменить который не может никакая людская власть, призваны устанавливать мирские законы на территории, им подвластной, и в пределах их; здесь нет причин для замечаний Вашего Святейшества, поскольку обсуждаемые вопросы являются не духовными, но светскими.

Второе папское бреве, касающееся двух преступных священников, пришло в конце февраля; на него Сарпи также дал обоснованный и продуманный ответ. Но папа не стал отвечать на доводы, которые, как он писал, “воняли ересью”. 16 апреля он объявил на консистории, что если Венеция не подчинится полностью в течении 24 дней, то интердикт вступит в силу; 17 апреля с этой целью было повсеместно обнародовано увещательное послание. Однако Венеция не стала ждать, пока её срок истечёт. 6 мая Леонардо Дона поставил свою печать на эдикт, обращённый ко всем патриархам, архиепископам, епископам, викариям, аббатам и приорам на территории республики. Он, дож Венеции, который в светских делах не признаёт высшей власти, кроме самого Господа Бога, и чей долг обеспечивать мир и спокойствие в государстве, заявляет торжественный протест перед лицом всемогущего Бога и всего мира, что он приложил все возможные усилия, чтобы придти к взаимопониманию с его святейшеством папой. Однако, поскольку Его Святейшество остался глухим и взамен выпустил публичное увещательное письмо “вопреки здравому смыслу и вопреки учению Священного писания, Отцов Церкви и священных канонов, с предубеждением против мирской власти, дарованной Богом и против свободы государства, и в ущерб мирной жизни и имуществу, которыми с Божьего благословения обладают его верные подданные“, это увещательное письмо было официально объявлено не имеющим никакой силы. Поэтому дож умолял духовенство продолжать заботиться о душах верующих и служить мессу, так как “самым твёрдым намерением республики было сохранить святую апостольскую веру и обряды Святой Римской церкви“.

Затем дож по совету Сарпи изгнал всех иезуитов, театинцев и капуцинов с территории республики и отпустил папского нунция со словами:

Монсиньор! Вы должны знать, что мы, каждый из нас, непоколебимы и убеждены в своей правоте, и не только правительство, но вся знать и народ нашего государства. Мы не придаём значения вашему отлучению: оно для нас ничего не значит. А теперь подумайте куда приведёт такое решение папы, если нашему примеру последуют другие.

Это не было пустой бравадой. Твёрдо убеждённые в своей правоте венецианцы не испытывали никакого благоговейного страха и собирались драться решительно. Так, рассказывают историю об одном приходском священнике, который отказался служить вечерню и, проснувшись утром, обнаружил виселицу у дверей своей церкви. После чего службы возобновились в тот же день, намёк был понят. Другой, лучше документированный случай касался викария в Падуе, который, получив приказ отдать письма, полученные из Рима, ответил, что он сделает так, как ему подскажет святой дух. Венецианский правитель ответил, что Святой Дух уже подсказал Совету десяти вешать всех, кто не подчиняется. Естественно, что письма были немедленно отданы.

Это было не первое отлучение Венеции от церкви (первое в 1284 году, второе в 1309 и ещё одно в 1483). Но этот случай отличался от всех предыдущих, так как Венеция специально ограничила своё сопротивление мирскими рамками. В духовном же аспекте она не желала ничего иного как только оставаться верной слугой церкви. Это было ново: старая проблема разделения церковной и светской юрисдикций предстала в новом свете. Противостояние активно обсуждалась во всех странах христианского Запада.

Тем временем Паоло Сарпи писал бесчисленные письма, вёл дебаты, проповедовал, спорил, старался всё более чётко провести границу между властью церкви и властью земных государей. Для одних Сарпи представлялся святым, для других дьяволом. В Венеции люди падали ниц и целовали ему ноги; в Риме и Мадриде его работы публично сжигались. Неизбежно его призвали на суд инквизиции: конечно же он отказался явиться. Тем временем он достиг славы полностью затмевающей ту, которую обрёл благодаря научным, историческим и богословским трудам.

Понятно, что такой вопрос не может оставаться чисто теоретическим. Страна так же разделиись по лагерям. Испания, конечно же, была на стороне папы; Англия и Голландия предложили свою активную поддержку Венеции.Король Франции Генрих IV не мог заявить о своей позиции открыто, но всё же дал понять Венеции на чьей он стороне и предложил свои услуги в качестве посредника. Но к тому времени позиции республики стали ещё сильнее. Благодаря блестящей защите Сарпи её позиция нашла поддержку в значительно более широком кругу, чем ожидалось. Её религиозная жизнь шла своим чередом, церкви были заполнены людьми даже больше чем раньше. Был только один источник для тревог: папа может попытаться навязать свою власть силой, опираясь на испанские пики и аркебузы. Потому Венеция была готова придти к соглашению, но на своих условиях.

Папа Павел и его курия оказались перед лицом ужасной правды. Отлучение не принесло результатов, на которые они рассчитывали. Самое страшное оружие в папском арсенале, одной угрозы применить которое в Средние века было достаточно, чтобы ставить на колени королей, утратило свою мощь, и об этом узнал весь мир. Неприятные последствия для папского престижа множились с каждым днём пока действовал это нелепый приговор.

Предложение Франции о посредничестве было принято, и переговоры начались. Венеция, руководствуясь советами Сарпи, запросила много.  Например, она наотрез отказалась просить о снятии анафемы. Любая подобная просьба должна исходить от короля Франции, и в таком случае республика позволит, чтобы её ассоциировали с ним; дальше этого она не пойдёт. Что касается двух преступников, то как только анафема будет снята, республика передаст их французскому послу в знак уважения к королю, но сохраняя за собой право судить и наказывать их. Венеция отказывается допустить на свою территорию иезуитов. Другие изгнанные ордена, за исключением определённых лиц, могут вернуться, но это не будет прописано в письменном виде. В заключение было тщательно подготовлено постановление, в котором говорилось, что ввиду того, что папа изменил точку зрения и отменил приговор, Венеция, в свою очередь, аннулирует свой протест. В постановлении, однако, не было ни слова, позволяющего предположить, что республика хоть как-то признаёт свою вину или сожалеет о своих действиях.

Таким образом, в апреле 1607 года отлучение было отменено. Оно было последним в истории церкви; урок, преподанный Венецией, стал вечным предупреждением, и ни один папа больше не осмелился рисковать, а папская власть над католической Европой уже никогда не стала прежней.

Но снятие отлучения не означало примирения в иных, неявных аспектах. Папа Павел V был публично унижен и душа его жаждала мести. Мести прежде всего человеку, которому он был обязан своим поражением – Паоло Сарпи.

Сарпи не сразу оставил свою должность после возобновления нормальных отношений с Римом. Для него находилась работа, и он продолжал совершать ежедневную пешую прогулку из монастыря сервитов во Дворец Дожей, отмахиваясь от всех предупреждений, что его жизнь может быть в опасности. 25 октября 1607 года после полудня, когда Сарпи возвращался в монастырь, на ступенях моста Санта-Фоска на него напали убийцы которые несколько раз ударили его ножом – два раза в шею и один раз в голову. Нож, войдя в правое ухо, глубоко застрял в скуле. Но Сарпи, несмотря на слабое здоровье, оправился от ран. Убийцы, которых удалось опознать, бежали в Рим, где им не было предъявлено никаких обвинений.

После этого случая Сарпи, хоть и оказался от предложенного ему дома на Пьяцце, но согласился совершать свои ежедневные путешествия в гондоле и разрешил построить закрытый проход от дверей монастыря до пристани. Несмотря на эти предосторожности, на него ещё дважды покушались, причём один раз прямо в монастыре. Но каждый раз удача была на стороне Сарпи. В итоге он умер в своей постели рано утром 15 января 1623 года. Его последними словами были “Esto perpetua“  -  “Пусть она живёт вечно“, – те, кто их слышал, решили, что они относятся к республике, которой он служил так успешно.

Но месть папы преследовала его и в могиле. Когда сенат предложил поставить памятник в его честь, папский нунций стал яростно возражать, грозя, что в этом случае церковь объявит этого монаха нераскаявшимся еретиком. Только в 1892 году была возведена бронзовая статуя в самом центре кампо Санта-Фоска, в шаге от того места, где Сарпи так близко разминулся со смертью.

Паоло Сарпи был похоронен в монастырской церкви, откуда в 1828 году его останки были перемещены в церковь Сан Микеле.

По книге Джона Норвича “История Венецианской республики”

Written by gavrilaf

Здесь заключалась проблема. Герцоги Феррарские не были достаточно сильны, чтобы причинить Венеции неприятности, но могущественный папа у самых границ, контролирующий крайне важную дельту реки По, – совсем другое дело. С другой стороны, если отказать Клименту в помощи, он вполне мог обратить оружие против самой Венеции. Испания, давний недруг республики, тут же выступила бы на стороне папы и последующая война могла привести к крайне опасным последствиям. Республика решила дать уклончивый ответ, указав посланнику папы, что первой необходимостью всегда был мир в Италии и что подобные проблемы лучше решать с помощью дипломатии, предложив посреднические услуги.

Но ситуация  быстро разрешилась сама собой. В январе 1598 года дон Чезаре отдал Феррару, испугавшись отлучения от церкви. Обрадованный успехом, папа лично прибыл в Феррару, чтобы вступить в обладание своей новой провинцией.

Но разногласия с папой на этом не закончились. Сначала Климент предпринял попытки уменьшить контроль республики над местным духовенством, затем заявил протест, когда Венеция наняла некоего Марко Шарра, отлучённого от церкви, для борьбы с хорватскими пиратами ускоками, далее последовал конфликт по поводу границ и навигации на реке По, затем папа возмутился, когда Венеция собралась обложить налогом духовенство Брешии, на равне с остальными горожанами, на восстановление крепостных укреплений. В 1600 году последовал новый, ещё более серьёзный конфликт и снова по поводу юрисдикции. Дело касалось небольшого городка Ченеда (сейчас это часть города Витторио-Венето), который, хотя и принадлежал Венеции последние 200 лет, фактически находился под управлением местного епоскопа с раннего Средневековья. Это подтолкнуло папу написать епископу Ченеды письмо, в котором он отвергал власть Венеции и требовал, чтобы все апелляции в будущем отправлялись в Рим, под угрозой отлучения от церкви. В последующем споре Венеция заняла очень жёсткую позицию, так как был затронут принципиальный для неё вопрос. Клименту пришлось уступить. Это были первые раскаты грома, предвещающие будущую грозу.

В начале XVII века становилось всё более очевидным, что религиозная терпимость Венеции вызывает всё большее раздражение у Рима. С распространением Реформации по Европе и, в частности, с обнародованием в 1598 году Нантского эдикта, в котором Генрих IV предоставил французским протестантам свободу вероисповедания и равные с католиками права, Рим постоянно усиливал давление, чтобы заставить католические правительства подчиниться папскому контролю. Венеция категорически отказалась покориться.

Проблема была в том, что вопрос, который папа называл духовным, Венеция считала исключительно политическим. Республика чтила католические доктрины, но не могла рисковать политической независимостью. Кроме того, любая дискриминация неизбежно вредит международной торговле, от которой зависело само существование Венеции.

Хотя Климент VII продолжал интриговать, Венеция одержала несколько побед. Ченеда была одной из них. Другая относилась к 1596 году, когда специальный конкордат предоставил венецианским книгопродавцам и печатникам право на определённых условиях работать с книгами, входящими в Index Expurgatorius (Список книг запрещённых для чтения католиками, или разрешённых только после соответствующих исправлений. Впервые утверждён в 1557 году папой Павлом IV, официально отменён только в 1966 году. Являлся реакцией на распространение идей Реформации). В конечном итоге этим правом практически не пользовались, но важен сам прецедент. Республика, не обращая внимания на протесты папы, позволила протестантским купцам и ремесленникам из швейцарского кантона Грисонс обосноваться на её территории. Она также стойко защищала свободу вероисповедания иностранных дипломатов. Когда в 1604 году Венецию упрекали за разрешение сэру Генри Уоттону ввозить протестантские молитвенники и проводить англиканские службы в своей личной часовне, она послала в Рим твёрдый ответ: “Республика никоим образом не может обыскивать багаж английского посла, о котором известно, что он ведёт спокойную и безупречную жизнь и не замешан в каких бы то ни было скандалах”.

В марте 1605 года папа Климент умер, и – после правления Льва XI, которое продолжалось всего 26 дней и не было примечательно ничем другим – на папский престол взошёл Павел V. Камилло Боргезе, несмотря на выдающуюся церковную карьеру, похоже был искренне удивлён своим избранием, которое он мог объяснить только как знак свыше, данный ему, чтобы уничтожить ересь и устанавливать верховную власть церкви, согласно букве канонического права. Папские легаты стали всё чаще добиваться аудиенций у дожа, чтобы возражать и протестовать против проводимой им церковной политики. Почему сенат запретил возведение новых церковных зданий в городе без специального разрешения? Почему он запретил отчуждение светской недвижимости в пользу церкви, таким образом лишая её выгодного наследства от благочестивых венецианских семейств? Венеция тщетно возражала, что стало невозможно содержать даже существующие церкви и монастыри, которые заняли половину территории города. А после указа папы Климента, согласно которому церковная собственность не может быть продана мирянам, соответствующий закон стал просто необходим. Но аргументы просто не принимались во внимание, и папские послания стали приобретать угрожающий характер. Не помогло даже возведение семейства Боргезе в ранг венецианских аристократов. На короткое время папа сменил гнев на милость,но покров любезности не мог держаться долго. Не прошло и года с момента избрания Павла V, как произошли события, ускорившие надвигающийся кризис.

Два мнимых священника Скипио Сарачени и Маркантонио Брандолина (как потом оказалось они никогда не получали духовного сана) с промежутком в месяц предстали перед Советом десяти. Первый – за посягательства на честь своей племянницы, публичную клевету и оскорбления в её честь, а второй за мошенничество, изнасилование и убийство. В каждом случае Совет десяти приказал немедленно провести расследование и, когда оба обвиняемых оказались действительно виновны, взял на себя ответственность судить и наказать обоих преступников. Тотчас же папа забыл о своём возведении в венецианский дворянский чин и снова перешёл в наступление. Эти двое обвиняемых, поскольку принадлежат к духовенству, находятся вне юрисдикции республики, которая не имеет права держать их в тюрьме. Они немедленно должны быть переданы церковным властям, которые затем предпримут любые действия, которые сочтут нужными.

До конца очени 1605 года продолжался спор. В середине декабря для разрешения критической ситуации Венеция назначила своим представителем в Риме Леонардо Дона, опытного дипломата, который представлял республику в Константинополе и в Испании. Но было поздно. Дона был ещё на пути через Апеннины, когда папа приказал отправить в Венецию два послания. Одно касалось церковной собственности, другое – дел Сарачени и Брандолина. Если Венеция тотчас же не отдаст двух узников, то будет отлучена от церкви.

Послание было вручено рождественским утром, потому его вскрыли не сразу. Тем же вечером умер старый дож, и письмо не прочли до тех пор, пока не избрали его приемника. Им стал никто иной как сам Леонардо Дона. Его отозвали назад из Рима и именно он распечатал папский ультиматум. К тому времени сообщение находилось в Венеции уже больше 15 дней. Посколько о капитуляции не шло и речи, республика должна была приготовиться к противостоянию. Время дипломатии прошло, теперь битву нужно было перенести во вражеский лагерь. Павел V, как было хорошо известно, считал себя юристом, и Венеции для защиты был нужен знаток канонического права, который также был бы богословом, диалектиком, политиком, философом и знатоком церковной истории.

Сенат не колебался. Он пригласил Паоло Сарпи.

По книги Джона Норвича “История Венецианской республики”

Written by gavrilaf

В начале XIII в. калабрийский монах Иоахим Флорский переработал милленаристский миф и сделал его взрывоопасным, так что на протяжении всего столетия он будоражил часть духовенства и широкие слои мирян. Доктрина Иоахима построена на религиозном делении истории на три эпохи. Первая из них завершилась, вторая близка к завершению, а третья, возвещенная Апокалипсисом, скоро должна наступить. Иоахим Флорский назвал даже дату ее начала  — 1260 г. Существенно то, что иоахимитская доктрина обладала большой разрушительной силой. Для Иоахима и его последователей церковь разложилась и вместе с существующим миром была осуждена. Она должна была уступить место новой церкви, церкви праведников, отрекающейся от богатства и устанавливающей царство равенства и духовной чистоты. Особенно важно то, что, опуская бесконечные теологические тонкости и, по существу, очень консервативный мистицизм, многочисленные его последователи из клириков и мирян брали от этой доктрины лишь антиклерикальные, антифеодальные и эгалитаристские пророчества. Это учение имело такой резонанс, что король Людовик Святой, внимательно следивший за религиозными движениями, прежде чем отправиться в Святую землю, посетил францисканца-иоахимита Гуго де Диня, который уединился в местечке Йер в Провансе, привлекая к себе массы людей. Иоахимизм, сотрясавший в середине века Парижский университет, пережил, как известно, 1260 год, воодушевляя некоторые объявленные еретическими группировки францисканцев-спиритуалов, а затем братиков. Один из них, Пьер-Жан Олив, написал в конце XIII в. комментарий к Апокалипсису, а другой, Якопоне да Тоди, составил сборник «Laudi», являющийся вершиной средневековой религиозной поэзии.

Милленаризм иоахимитского толка соединился в XIII в. с античным представлением о золотом веке, веке полного равенства, не знающего властей и деления на социальные классы, воспроизведенном Жаном де Меном во второй части “Романа о Розе”. Текст очень интересен и заслуживает цитирования, так как во многом предвосхищает труды более поздних утопистов.

“Некогда, во времена наших предков, как свидетельствуют писания древних, люди любили друг друга чистой и верной любовью, а не сластолюбивой и корыстной, и потому в мире царила доброта… Земля не была тогда возделанной, а оставалась украшенной дарами Бога и плодоносила сама по себе, обеспечивая всех пропитанием”.

Далее идет описание почти в духе Руссо первоначального счастливого существования благодаря равенству людей.

“Ни короли, ни князья в те времена еще не покушались преступно на чужое добро. Все были равны и ничего не имели в собственности; они хорошо знали, что любовь и власть никогда не живут дружно и не сосуществуют”.

Затем он разворачивает критику социального и политического порядка.

“«Древние люди жили сообща, не зная ни принуждения, ни цепей, мирно и честно, и они не отдали бы свою свободу за все золото Аравии или Фригии. Они не пускались в паломничества и не покидали своей страны, чтобы узнать чужие края; Ясон еще не построил своего судна и не отправился в море за золотым руном…

Но появилась Ложь с копьем наперевес, а с нею Грех и Несчастье, которые не знают меры; Гордыня, столь же презирающая меру, явилась со своей свитой — Алчностью, Завистью, Сластолюбием и прочими пороками. Они выпустили из преисподней Бедность, о которой до сих пор никто не знал. Да будет проклят тот ненавистный день, когда на земле появилась Бедность!…

Вскоре эти злодеи из ненависти и зависти к людскому счастью завоевали всю землю, посеяв раздоры, распри, споры, тяжбы, злословие, злонамеренность, мстительность и войны; обезумев от жажды золота, они вспороли землю, чтобы вытащить из ее чрева скрытые сокровища, драгоценные металлы и камни…

И как только род людской оказался во власти этой банды, он переменился; люди стали творить зло, распространяя ложь и обман, они привязались к собственности и разделили даже землю, установив границы, а затем начали сражаться за нее и захватывать кто сколько может; самым сильным достались и самые большие доли…”

А вот зарождение политической власти в представлении Жана де Мена.

“Тогда потребовалось, чтобы был кто-то охраняющий жилища, преследующий злодеев и вершащий правосудие, чью власть никто не смел бы оспаривать. И люди собрались, чтобы выбрать его. Они нашли промеж себя самого представительного, ширококостного, коренастого и сильного мужа и поставили его государем и сеньором. Тот поклялся хранить справедливость и защищать их дома при условии, что каждый выделит ему из своего добра средства на жизнь, и все согласились… Потребовалось вновь собрать народ, чтобы сделать раскладку поборов и выделить государю служащих. Так все были обложены поборами и стали платить ему, а кроме того, ему были уступлены обширные земельные владения. Таково происхождение земных королей и князей…

А к тому времени люди скопили сокровища. Из золота, серебра и других металлов они стали делать посуду, кольца, пояса, застежки, монеты, а из крепкого железа — оружие: ножи, мечи, копья, кольчуги, и все для того, чтобы сражаться со своими ближними. В то же время они возвели башни и стены из тесаных камней, укрепили города и замки и отстроили большие дворцы, ибо владевшие всем этим богатством испытывали сильный страх, как бы у них его не похитили хитростью или силой. И с тех пор несчастные люди стали достойны сожаленья, ибо не знали больше покоя после того, как присвоили себе то, что ранее было общим, как солнце и воздух”.

Таким образом, милленаризм с его ожиданием возврата золотого века был средневековой формой веры в возможность общества без классов и государства, где не будет места ни королям, ни князьям, ни сеньорам.

Низвести небесное блаженство на землю, обрести здесь небесный Иерусалим — такова была мечта многих на средневековом Западе. Этот миф,  несмотря на всю свою замаскированность и неприятие его официальной церковью, переворачивал души и сердца людей; он обнажил глубинные пласты психологии народных масс Средневековья, напряженность их экономического и физического бытия, подчиненного таким постоянным факторам их сущестования, как капризы природы, голод и эпидемии; он стал выражением бунта против социального порядка, подавляющего слабых, и против заинтересованной в этом порядке и выступающей его гарантом церкви. В своих мечтах, по сути религиозных, эти люди уповали на то, что небеса сойдут на землю, и произойти это должно после невыразимых страданий.

Это беспокойное желание найти во глубине веков новый мир не допускало поиска действительного обновления. Золотой век средневековых людей лежал у истоков прошлого. Их будущее было давно прошедшим. И они продвигались вперед с обращенным назад взором.

Цитируется по книге Жака ле Гоффа “Цивилизация средневекового запада”.

Дополнительная информация:

Христианский милленаризм

Сайт посвящённый “Роману о Розе”

P.S.

Несмотря на простоту и мистицизм текста, нельзя не обратить внимание на достаточно зрелые представления автора “Романа о Розе” на многие социальные явления.