Предполагаемый маршрут экспедиции Франклина

В 1852 году поиски возобновились с новой силой. На север отправилась новая экспедиция под командованием Эдварда Белчера (будущего адмирала, основателя колонии в Гонконге и дальнего родственника американского генерала Дугласа Макартура). Основу этой экспедиции составляли уже проверенные в ледовых условиях четыре корабля: “Резолют”, “Ассистенс”, “Интрепид” и “Пионер”. К ним присоединились суда “Норт Стар” и “Изабелла”, посланная на деньги Джейн Франклин под командованием Эдварда Инглфилда (Edward Augustus Inglefield).

Не зная точно, куда направился Франклин от острова Бичи, приходилось проверять все возможные варианты. Белчер решил разделить свои суда на три группы и начать поиски в нескольких направлениях. Сам руководитель экспедиции на кораблях “Ассистенс” и “Пионер” отправился на север по проливам Веллингтон и Нортумберленд. Другая група с кораблями “Резолют” и “Интрепид” под командованием Генри Келлетта (вернувшегося из Берингова пролива) должна была вести поиск на запад в сторону пролива Мелвилл. Как и в предыдущей экспедиции, были проигнорированы сведения Джейн Франклин о возможном повороте “Эребуса” и “Террора” на юг. Все поиски были по-прежнему сосредоточены вокруг основных проливов, где никаких следов пропавшей экспедиции не нашли.

Экспедиция Белчера расширила представления о Канадском арктическом архипелаге, нанеся на карты острова Северный Корнуэлл, Северный Кент, Букингэм, Принца Эдуарда и многие другие. Активно проводились метеорологические и биологические исследования. В числе прочего Белчер провел расчеты массы ледяных полей, определив, что поле площадью в 300 квадратных ярдов должно весить 63080 тонн. Получалось, что в мире в середине XIX века не существовало корабля, способного выдержать давление движущихся льдов. Эта грустная теория подтвердилась именно в экспедиции Белчера. В довершение всех бед зима 1853-1854 годов на севере Канады выдалась исключительно суровой. Температура понижалась до 59 градусов мороза. Моряки, рискнувшие зимовать на севере, начали болеть и умирать. Арктика напомнила Британии, что быть “владычицей морей” не значит быть “владычицей льдов”.

В 1852 году было серьезно повреждено льдами судно “Регалия”. В том же году было раздавлено и затонуло судно “Мак-Клеллан”. Через год в течение пятнадцати минут затонул попавший в ледовый плен транспорт “Бридэлбейн” (”Breadalbane”). В этот же период провалился под лед и утонул участник экспедиции Инглфилда лейтенант Беллот (Bellot). Льды не пожалели и самого покорителя Северо-Западного прохода Мак-Клура, который вынужден был оставить во льдах знаменитый корабль “Инвестигейтор”, чтобы спасти команду. 6 апреля 1853 года в бухту Мерси прибыли собачьи упряжки с продовольствием, посланные Генри Келлеттом. Благодаря своевременной помощи экспедицию Мак-Клура удалось спасти. Часть больных членов команды “Инвестигейтора” была вывезена Бедфордом Пимом на остров Бичи. Остальные же покинули судно только по категорическому требованию капитана Келлетта.

К концу зимовки 1853-1854 годов стало ясно, что далеко не все суда экспедиции Белчера могут вернуться на родину. Прочно застрявшие “Резолют” и “Интрепид” не смогли освободиться из ледовых тисков. 15 мая 1854 года капитан Келлетт отдал приказ подчиненным покинуть суда и двигаться на санях в сторону главной базы на острове Бичи, куда они прибыли 28 мая. По иронии судьбы “Резолют” сам освободился из ледового плена и был вынесен дрейфом в Девисов пролив, где его подобрал американский китобой Джеймс Баддингтон. Впоследствии правительство США выкупило подобранное судно и подарило его “королеве и народу Великобритании”.

Экипажи брошенных судов 27 августа 1854 года отправились домой на борту “Норт Стар”. В Лондоне знаменитых капитанов ждала торжественная встреча. Мак-Клур стал национальным героем (после суда за оставление корабля). За открытие Северо-Западного прохода его сделали рыцарем и вручили премию в 10 тысяч фунтов. Книга Мак-Клура “Открытие Северо-Западного прохода” шла нарасхват.

Не забыли англичане и пропавшего капитана. 26 октября 1852 года Джон Франклин был произведен в контр-адмиралы. К этому моменту большинство его сограждан понимало, что найти живым знаменитого путешественника скорее всего не удастся. Все меньше было надежд на то, что удастся найти хоть какие-то следы экспедиции Франклина.

Прессе по-прежнему приходилось довольствоваться непроверенными слухами. 20 октября 1849 года “The New York Herald” со ссылкой на “Shipping and Mercantile Gazette” опубликовала информацию капитана Паркера о том, что эскимосы видели корабли Франклина в проливе Принс Риджент. Другое сообщение на эту же тему приводилось по данным капитана барка “Мак-Клеллан”.

В апреле 1851 года капитан брига “Реновэйшн” Ковард обнаружил возле Ньюфаундленда большую льдину с вмерзшими в нее двумя парусниками. Названия этих кораблей так и остались неизвестными, однако все были уверены, что капитан видел “Эребус” и “Террор”. Вот такими сведениями периодически приходилось довольствоваться читателям. Новости из северных морей шли месяцами, и сплетни было трудно опровергнуть.

Между тем, подлинные сведения о судьбе экспедиции Франклина пришли не от моряков, а от сугубо сухопутного путешественника. Это была информация от хирурга Джона Рэ (Рей, Rae). Странствующий доктор с 1833 года был агентом Компании Гудзонова залива (как и его отец). В течение 15 лет доктор Рэ сделал очень много для изучения быта и традиций коренных жителей севера Канады индейцев и эскимосов. Некоторое время он возглавлял округ реки Макензи. Эскимосы с большим уважением говорили о его способности совершать дальние переходы на снегоступах.

Первую попытку поисков экспедиции Франклина Джон Рэ сделал совместно с Джоном Ричардсоном в 1847-1849 годах (некоторые авторы считают, что он начал поиски еще в 1846 году). Однако эти походы не принесли никаких результатов. В 1851 году доктор Рэ добрался на санях и лодках до залива Коронейшн. Затем ему удалось приблизиться к острову Кинг-Уильям, но пересечь пролив ему помешала начавшаяся зима. Во время этого похода Джон Рэ нашел какие-то деревяные обломки, возможно относившиеся к “Эребусу” и Террору”. Других свидетельств присутствия экспедиции найти не удалось.

В 1854 году Джон Рэ, выполняя поручение Компании Гудзонова залива, занимался исследованием полуострова Бутия. И именно этот никак не связанный с поисками Франклина поход принес первые сведения о пропавшей экспедиции. В апреле 1854 года Джон Рэ узнал от эскимосов, что они 4 года назад видели на западном берегу острова Кинг-Уильям группу из 40 европейцев, двигавшихся на юг. Вскоре после этой встречи охотники нашли недалеко от этого места на материке 30 мертвецов и еше 5 – на острове возле Грейт-Фиш-ривер. После двухмесячного общения с эскимосами Джон Рэ сумел приобрести у них некоторые предметы, включая медаль (орден), принадлежавшую лично Франклину. Сомневаться в происхождении этих находок было невозможно.

Джон Рэ не стал тратить время на поиски могил и сразу же отправился в Лондон. Осенью 1854 года доклад о судьбе экспедиции Франклина попал в Адмиралтейство. В числе прочих деталей доктор Рэ сообщил, что истощенные члены экипажей “Эребуса” и “Террора”, судя по содержимому их котелков, в последние дни жизни дошли до каннибализма. Эта новость вызвала бурю возмущения в Лондоне, где никто не хотел верить, что лучшие моряки Британии способны на такую гнусность. Громче всех против выводов Джона Рэ протестовала Джейн Франклин. Ее поддержал на страницах еженедельника “Домашнее чтение” (”Household Words”) писатель Чарльз Диккенс.

В каннибализм не поверило и большинство британских адмиралов. Однако свидетельства гибели экспедиции Франклина были настолько очевидными, что пренебрегать ими было невозможно. Несмотря на протесты Джейн Франклин, правительство выплатило Джону Рэ 10 тысяч фунтов. Вскоре после этого доктор-путешественник уволился из компании Гудзонова залива, продолжил исследования Канадского Севера, стал доктором в двух университетах и умер в Лондоне, после чего его перезахоронили на родных Оркнейских островах в соборе Святого Магнуса.

31 марта 1854 года еще до поступления доклада Джона Рэ Адмиралтейство приняло решение прекратить поиски Франклина. Кроме факта гибели экипажей “Эребуса” и “Террора”, командование британского флота должно было считаться с огромными расходами, гибелью судов и начавшейся войной с Россией. Все это вместе взятое вынудило английское правительство признать Джона Франклина умершим. Члены экипажей “Эребуса” и “Террора” были исключены из списков флота.

С фактом гибели экспедиции нельзя было спорить. Но отнюдь не все готовы были удовлетвориться этим фактом. Прежде всего с этим не хотела мириться Джейн Франклин. Узнав о решении Адмиралтейства, она демонстративно сняла траур и отказалась от пенсии, показывая решимость продолжать поиски мужа. Однако найти подходящее судно и капитана в условиях Крымской войны было непросто (один из участников экспедиции Белчера Эдвард Инглфилд попал из Арктики прямо под Севастополь).

Официальные поиски Франклина прекратились. На севере Канады продолжала работу экспедиция Джона Андерсона и Александра Стюарта. Новую безуспешную попытку найти следы экспедиции Франклина предпринял американский исследователь Элиша Кент Кейн (Elisha Kent Kane). Частные лица не были связаны инструкциями Адмиралтейства и искали “Эребус” и “Террор” там, где хотели.

Можно было надеяться, что энтузиастам повезет немного больше, однако Джейн Франклин не хотела больше ждать. Проконсультировавшись с опытным полярным капитаном Келлеттом, она приобрела небольшую паровую яхту “Фокс”. Руководителем новой экспедиции был назначен Фрэнсис Леопольд Мак-Клинток, участвовавший еще в первой поисковой операции Джеймса Росса. Небольшая команда яхты “Фокс” (25 человек) состояла из добровольцев.

1 июля 1857 года экспедиция Мак-Клинтока покинула Англию. Крохотное суденышко, едва проникнув в Баффиново море, было зажато льдами и в течение восьми месяцев отнесено далеко на юг. В следующем году Мак-Клинток сумел вырваться из ледовых тисков и снова двинулся в сторону пролива Ланкастер. После серии неудачных попыток “Фокс” смог дойти в августе 1858 года до острова Девон. Здесь на уже известном острове Бичи по поручению Джейн Франклин был установлен памятник членам экипажей “Эребуса” и “Террора”. Обнаружив, что пролив Барроу свободен ото льда, Мак-Клинток решил идти дальше, насколько позволит ледовая обстановка. Пролив Пил оказался непроходимым, и “Фокс” двинулся на юг через пролив Принс-Риджент. Мак-Клинтоку удалось дойти до северной оконечности полуострова Бутия (в проливе Белло), где он в сентябре 1858 года решил зимовать, одновременно обследуя берег острова Кинг-Уильям, землю Принца Уэльского и низовья Грейт-Фиш ривер, о которой рассказывал своей жене Франклин.

Мак-Клинток решил не ждать весны и в феврале на собачьих упряжках двинулся на юг. Несколько месяцев поисков на острове Кинг-Уильям и полуострове Бутия не принесли никаких результатов. И только 20 апреля 1859 года люди Мак-Клинтока встретились с эскимосами, у которых были вещи из экспедиции Франклина. Охотники рассказали, что два корабля были затерты льдами, причем один из них затонул у северо-западной оконечности острова Кинг-Уильям. Именно в этом районе в мае 1859 года Мак-Клинток нашел скелет моряка, судя по остаткам одежды.

Однако главные находки были сделаны лейтенантом Гобсоном (Hobson), который в районе мыса Виктория обнаружил каменную пирамиду (гурий, cairn), в которой лежала записка, подписанная капитанами “Эребуса” и “Террора” Фицджеймсом и Крозье. Короткий отчет объяснял многое из того, что произошло после того, как Франклин покинул остров Бичи.

Оказалось, что “Эребус” и “Террор” вмерзли в лед еще 12 сентября 1846 года. Судя по следующему сообщению экипаж благополучно пережил вторую зимовку, однако 11 июня 1847 года капитан Джон Франклин умер. Командование над кораблями принял капитан “Террора” Крозье. Вырваться из ледовых объятий ему не удалось. Третья зима во льдах стоила жизни 24 членам экспедиции. Видимо, к весне положение с продовольствием стало критическим, и капитан Крозье приказал покинуть корабли и двигаться на юг. “Эребус” и “Террор” были оставлены 22 апреля 1848 года. 25 апреля была написана записка, в которой говорилось о предстоящем походе к реке Грейт-Фиш ривер (на современных картах – река Бак).

Это была последняя весточка от экспедиции Франклина. Судя по свидетельствам эскимосов, истощенные моряки добрались до Грейт-Фиш ривер, где и погибли от голода и цинги. Тела двух участников экспедиции лейтенант Гобсон нашел в покинутой лодке. Вокруг было найдено множество предметов, по-видимому, брошенных истощенными людьми. Все эти находки (включая то, что приобрели у эскимосов) были доставлены на яхту. Цель экспедиции была достигнута. 10 августа 1859 года яхта “Фокс” отправилась в обратный путь.

Через два месяца экспедиция Мак-Клинтока вернулась в Англию. Документы, доставленные на родину, окончательно подтвердили факт смерти Джона Франклина и свидетельствовали о гибели остальных его соратников в районе острова Кинг-Уильям и Грейт-Фиш ривер. Адмиралтейство признало заслуги людей, нашедших следы экспедиции Франклина. Фрэнсис Мак-Клинток был произведен в контр-адмиралы, а умерший от цинги лейтенант Гобсон – в капитаны.

Памятник Джону Франклину в Лондоне

В 1860 году Джейн Франклин была вручена золотая медаль Королевского Географического общества. Награда была не очень уместной, поскольку жена награждалась за то, что нашла свидетельства смерти мужа. Впрочем, ее усилия в организации поисковых экспедиций так или иначе привели к ряду географических открытий. На этом поиски Франклина и его команд практически закончились. Были еще попытки найти новые следы исчезнувшей экспедиции, сделанные американцами Чарльзом Холлом и Фредериком Шваткой, которые только дополнили уже сделанные открытия.

Потребовалось почти 40 экспедиций, чтобы обнаружить следы пропавшего капитана. Многие из этих походов фактически стали продолжением поисков Северо-Западного прохода. Мак-Клур и другие нашли проливы между островами, через которые можно было бы пробиться к заветному Беринговому проливу. Можно было бы, если бы они были проходимыми. Однако с момента открытия проливов в районе острова Виктория еще долго никто не мог пройти из Атлантического океана в Тихий или обратно. Был покорен Северо-Восточный проход вдоль берегов России, но Канадский Арктический архипелаг упорно не пропускал мореплавателей.

Казалось, что потребуются столетия прежде, чем будет построен корабль способный преодолеть эти льды. Но иногда проще проскользнуть сквозь узкую трещину, чем ломиться через торосы. Начинающий полярник Руал Амундсен решил одолеть Северо-Западный проход маневренностью. Для своей экспедиции из 7 человек он взял 47-тонную шхуну “Йоа” (”Gjoa”) с мотором мощностью в 13 лошадиных сил (вроде мотороллера). 16 июня 1903 года маленькое суденышко отправилось от берегов Гренландии в сторону пролива Ланкастер (время отправления диктовалось также желанием сбежать от кредиторов).

Амундсен сравнительно легко дошел до острова Бичи, откуда он через пролив Пила продвинулся до полуострова Бутия, отчасти повторяя маршруты Франклина и Мак-Клинтока. Зиму 1903-1904 годов команда “Йоа” провела у южного берега острова Кинг-Уильям, сумев запастись мясом за счет охоты. В этой же бухте, получившей название Йоа, экспедиция Амундсена провела еще одну зиму, занимаясь геомагнитными и этнографическими исследованиями. В числе прочего команда “Йоа” похоронила останки некоторых моряков из экспедиции Франклина.

Летом 1905 года шхуна “Йоа” вырвалась из ледовых объятий и через мелкий пролив Симпсона (в некоторых местах под килем было не 7 футов, а около дюйма) прошла в пролив Виктория. Далее через цепочку проливов южнее острова Виктория судно Амундсена вышло в море Бофорта (вернее – в залив Амундсена, названный в честь первопроходца). Вскоре после этого “Йоа” встретилась с американским китобойным судном “Чарльз Ханссон”, пришедшим со стороны Тихого океана.

Радость окончания похода однако была отложена на год, поскольку “Йоа” была остановлена непроходимыми льдами у мыса Кинг-Пойнт. Чтобы сообщить об успешном преодолении Северо-Западного прохода, Амундсен совершил зимний поход в 700 км до ближайшего телеграфа в Форт-Эгберт и благополучно вернулся обратно. В июле 1906 года лед в море Бофорта взломался, и путь в Тихий океан был открыт. В октябре “Йоа” пришла в Сан-Франциско, где была продана и в качестве ценного экспоната осталась в парке Голден-Гейт.

После триумфа Амундсена можно было сказать, что все тайны, связанные с экспедицией Франклина, были раскрыты. Однако в открытиях всегда остаются исключения. Таким темным пятном после полувековых поисков осталась судьба могилы Джона Франклина и его судового журнала. Периодически их пытались искать. В 1930 году в районе острова Кинг-Уильям заветную пирамиду старались разглядеть с воздуха. Затем в 1967 году канадские военные организовали новую экспедицию, но опять ничего не нашли.

В 1981-1986 годах на островах Кинг-Уильям и Бичи работала специальная экспедиция FEFAP (Franklin Expedition Forensic Anthropology Project) под руководством антрополога Оуэна Битти. Проведенное обследование останков моряков с “Эребуса” и “Террора” позволило установить причины смерти, среди которых оказались пневмония, туберкулез, цинга, ботулизм и отравление свинцом, использовавшимся в крышках консервов. В 2004 году к западу от полуострова Аделаида работала канадско-ирландская экспедиция, пытавшаяся найти обломки “Эребуса” и “Террора”. Приборы становились совершеннее, но к цели они пока не приблизили.

Такой же недостижимой осталась и главная цель экспедиции Франклина – проложить новый путь между Атлантическим и Тихим океанами. После Амундсена было немало попыток наладить судоходство по уже известному пути, но без зимовки во льдах это сделать не удавалось.

Даже во время Второй мировой войны Северо-Западный проход не стал оживленной трассой. Первым смог пройти путь Амундсена за одну навигацию его соотечественник Ларсен в 1944 году. И лишь в 1954 году Северо-Западный проход одолел американский ледокол “Глешер” (”Глетчер”, “Glacier”). Но и в следующие пятьдесят лет навигация на севере Канада была сопряжена с серьезным риском. Поэтому судам было выгоднее идти из Нью-Йорка на Аляску через Панамский канал, чем испытывать свой корпус северными торосами.

В последние годы, правда, наметилась тенденция уменьшения ледовитости Арктики. Если этот процесс, связанный с “глобальным потеплением”, продолжится, то движение танкеров, сухогрузов и авианосцев через пролив Мак-Клура будет не менее обычным, чем пересечение Ла-Манша. И тогда Северо-Западный проход сторицей возместит потери, понесенные при его изучении. Только готово ли человечество заплатить за это удовольствие опасными климатическими аномалиями в других районах?

Источник: http://liberea.gerodot.ru/neoglot/frankln.htm (по ссылке много фото и ссылок на сайты, посвященных полярной тематике).

Я уже выкладывал раньше немало материалов, касающихся исследований Арктики.  Сейчас, когда на улице стоит изнуряющая жара, самое время продолжить эту интереснейшую тему. Текст ниже не мой. И хотя я по возможности стараюсь избегать прямых перепостов, чтобы не увеличивать уровень энтропии в инете, в данном случае решил сделать исключение. Так как текст хороший, полный и добавить мне к нему нечего.

В романе Жюля Верна “Дети капитана Гранта” руководители британского Адмиралтейства отказались организовать спасательную экспедицию, ссылаясь на значительные расходы по поиску экспедиции Франклина. В этом не было преувеличения. Только официальные поиски Франклина продолжались 6 лет и обошлись в 4 миллиона долларов. Что же заставило английских моряков в течение многих лет упорно пересекать безлюдные пространства в надежде найти хоть какие-то следы пропавшего капитана?

Объяснение повышенному интересу к судьбе Джона Франклина (1786-1847) заключалось в цели его экспедиции, которая должна была открыть новый короткий путь в Тихий океан, который на протяжении нескольких веков называли Северо-Западным проходом. Путь вокруг Северной Америки сулил большие барыши от торговли с Японией и Китаем. Но его еще предстояло найти. Опыт русских экспедиций XVIII века показал, что полярные просторы иногда легче преодолеть на санях, чем на борту корабля. Оставалась надежда, что полярные воды у берегов Северной Америки бывают свободными ото льда.

Первые походы английских и французских мореплавателей к Северной Америке позволили открыть огромные пространства суши, полностью закрывавшие проход на запад. Чтобы обойти это непреодолимое препятствие, корабли уходили все дальше на север, скорее по интуиции расчитывая найти край этих нескончаемых берегов. В 1576 году Мартину Фробишеру добравшемуся до Баффиновой Земли показалось, что он уже проник в желанный пролив, оказавшийся всего лишь заливом, носящим теперь имя первооткрывателя.

Зато позже Фробишеру удалось найти самый настоящий пролив, названный Ошибочным (Mistaken). В 1610 году Генри Гудзон (он же – Хадсон), войдя в этот “неправильный” пролив, сумел пройти вокруг полуострова Лабрадор на запад и попал в огромное водное пространство, оказавшееся на самом деле большим заливом. В благодарность за великое открытие взбунтовавшаяся команда высадила Гудзона посреди этого залива, а потомки назвали этот залив Гудзоновым.

Следующий шаг был сделан знаменитым мореплавателем Уильямом Баффином. Он убедился, что гигантский Гудзонов залив был тупиковым. Зато Баффину удалось в 1616 году пройти довольно далеко на север и нанести на карту новый водоем, который теперь называют Баффиновым морем или Баффиновым заливом. Благодаря теплому лету английский мореплаватель смог довольно точно определить основные проливы, соединяющие открытое им море с другими. Среди этих проливов был и пролив Ланкастер, через который можно было проникнуть к еще неизвестному европейцам Беринговому проливу. Подступы к Северо-Западному проходу были открыты, но картографы не поверили сообщениям Баффина и даже убрали с карт открытое им море.

В 1631-1632 годах две экспедиции под руководством Томаса Джеймса и Люка Фокса пытались найти проход на запад из Гудзонова залива. Обойдя открытый Гудзоном водоем, они убедились, что Северо-Западным проходом тут не пахнет. На этом попытки проникновения в Китай через арктические моря были прекращены до конца XVIII века. Но и позже такой выдающийся мореплаватель, как Кук, пытавшийся пройти к берегам Канады со стороны Берингова пролива, не смог в 1776 году продвинуться существенно дальше своих предшественников.

Серьезный прорыв на северо-запад был совершен в 1789 году Макензи, который прошел по реке, получившей его имя, до самого моря. Таким образом, он оказался намного западнее тех проливов, которые безуспешно искали Гудзон и Баффин. Успех Макензи однако не решал проблемы морского сообщения с устьем открытой им реки. А морякам стало не до поиска новых маршрутов. Они почти двадцать лет воевали за обеспечение безопасности уже существовавших торговых путей.

В 1818 году поиски Северо-Западного прохода возобновились. Большую роль в организации этих экспедиций сыграла поддержка второго лорда Адмиралтейства Джона Барроу (1764-1848). Британским морякам снова выпала дальняя дорога с большими хлопотами. Вскоре Джон Росс сумел повторить успех Уильяма Баффина, обойдя берега открытого 200 лет назад моря. В числе прочего был вновь обнаружен пролив Ланкастер, который Росс принял за залив (Lancaster Sound). В 1819-1820 годах другой английский исследователь Арктики Уильям Парри не только доказал, что залив Ланкастер на самом деле является проливом, но и нашел два других пролива (Барроу и Вайкаунт Мелвилл, т.е. Виконта Мелвилла), открывающих дорогу на запад. Стало ясно, что поиски Северо-Западного прохода нужно продолжать. Для преодоления всех трудностей арктических походов требовались опытные и решительные люди. Одним из таких капитанов стал Джон Франклин. Чему-чему, а жизненным невзгодам он учился противостоять c детства.

Девятому сыну многодетного лавочника Джону Франклину, казалось, судьба не могла предложить никакой перспективы, кроме постоянной борьбы с нуждой. Отец это понимал и, когда его отпрыску стукнуло 14, перепоручил дальнейшее воспитание британскому флоту. Как оказалось впоследствии, это было правильным решением. И почти сразу юнга был вовлечен в водоворот событий, имевших европейское значение. В 1801 году он был свидетелем бомбардировки Копенгагена, в 19 лет участвовал в Трафальгарском сражении, а затем в битве при Новом Орлеане. Очень рано Франклин получил опыт дальних плаваний, участвуя в походе к берегам Австралии под командой своего дяди Мэтью Флиндерса (Matthew Flinders).

Насыщенная событиями служба позволила Франклину стать офицером и, главное, ему доверили командовать судном “Трент” в полярной экспедиции. Начал он, впрочем, с поисков не Северо-Западного, а Северо-Восточного прохода, ныне известного как Северный морской путь. Цель этой экспедиции под командованием Дэвида Бьюкена (Бучан, Buchan) заключалась в поисках прохода во льдах от Шпицбергена к Берингову проливу. В ходе экспедиции британские суда достигли 80°34′ с.ш., но дальше продвинуться помешали льды.

Приобретя необходимый опыт, Франклин взялся за сухопутные исследования северного побережья Канады. На берегу он, с одной стороны, не зависел от капризов ледовой обстановки, а с другой – был обречен на медленные переходы с меньшим запасом продовольствия. В сентябре 1819 года Франклин выступил на север из поселка Йорк-Фактори, расположенного на берегу Гудзонова залива. Следующие три года капитан командовал преимущественно лодками и санями, на которых ему удалось преодолеть огромные малонаселенные пространства Северной Канады. В течение почти трех лет Франклин со своими спутниками прошел более восьми тысяч километров, нанес на карту многие неизвестные и малоизвестные реки и озера. Экспедиция описала реку Коппермайн и залив Коронейшн, оказавшись западнее тех мест, где вынуждены были остановиться корабли Баффина, Росса и Парри.

К 1822 году экспедиция Франклина едва не погибла. Из-за нехватки продовольствия от голода и цинги умерли десять человек. Только в последний момент Франклин получил необходимые продукты и смог добраться до поселка Йорк-Фактори. На родине участников экспедиции ждала заслуженная слава. В газетах о Франклине писали, как о “человеке, который съел свои сапоги”. В этой оценке была и ирония и признание упорства в достижении цели.

Популярность героя-полярника была настолько велика, что найти себе пару ему не составило труда. В 1823 году он женился на поэтессе Элеоноре Порден (Eleanor Anne Porden). Брак закончился так же быстро, как и начался. Через два года Элеонора умерла от чахотки. В этом же 1825 году Франклин снова отправился в Канаду.

Вторая экспедиция на Северо-Запад была лучше подготовлена. Была четко обозначена задача по обследованию побережья в районе устья реки Макензи до границы с Аляской (Русской Америкой). Франклин сначала повторил уже известный маршрут, спустившись на четырёх парусных шлюпках до устья Макензи. На побережье Северного Ледовитого океана экспедиция разделилась на две группы. Одна партия под командованием Франклина двинулась в сторону Аляски, а другая под командованием Ричардсона пошла на восток, чтобы выйти к уже обследованной реке Коппермайн. Оба маршрута были пройдены успешно. К 1827 году берег Северной Америки между 109°25′ и 148°52′ западной долготы был нанесен на карту.

Джон Франклин вернулся в Англию триумфатором. Он снова был в центре внимания соотечественников. В 1828 (1829?) году король Георг IV посвятил полярного исследователя в рыцари. В этом же году Джон Франклин женился на Джейн Гриффин, подруге своей первой жены. Семейная жизнь заслуженного британца протекала в обычном для моряка стиле. В 1830 году Франклин отправился на фрегате “Радуга” (”Rainbow”) в Средиземное море с “миротворческой миссией”. На этот раз он находился в пределах досягаемости, и леди Джейн могла встречаться с мужем во время стоянок в Европе, Сирии и Северной Африке. После трехлетних походов по Средиземному морю капитан Франклин вернулся на родину, где в 1836 году получил новое назначение.

На этот раз специалиста по Арктике отправили в совершенно противоположную сторону. Джон Франклин был назначен губернатором Ван-Дименовой земли или, говоря современным языком, Тасмании. Новую должность можно было считать повышением, поскольку положение губернатора (лейтенант-губернатора) было выше, чем место на капитанском мостике. Но с другой стороны, управление дальним островом сводилось к содержанию каторжной колонии. Фактически Франклин оказался в положении начальника своеобразного Тасманлага.

Как и положено добросовестному капитану, он старался держать своих подопечных в строгости, но не обременяя непосильным трудом. Джейн Франклин как могла поддерживала мужа, оказывая помощь нуждающимся жителям Тасмании. На коренных жителях острова эти заботы, видимо, не сказались, поскольку уже через 30 лет от них не осталось и следа. Отношения с начальством из Министерства колоний (Colonial Office) у тасманийского губернатора складывались непросто. Немало крови Франклину попортил колониальный чиновник по фамилии Монтегю (John Montagu), настрочивший в Лондон кучу кляуз, опровержение которых требовало много сил и нервов.

Бюрократические дрязги выглядели особенно ничтожными, когда в столицу Тасмании Хобарт заходили корабли, совершавшие дальние плавания, дразня бывшего капитана заманчивыми походами. Среди этих редких гостей в августе 1840 года в Хобарт зашли корабли “Эребус” и “Террор” британской антарктической экспедиции под командованием Джеймса Росса (племянника Джона Росса). У Франклина беседа с Россом, который участвовал в поисках Северо-Западного прохода и достиг северного магнитного полюса, наверняка вызвала воспоминания об экспедициях 1820-х годов. Провожая корабли Росса губернатор даже не подозревал, что ему придется вернуться на капитанский мостик именно на “Эребусе”.

Между тем время уходило. Франклин приближался к шестидесятилетнему рубежу, за которым его ждала почетная отставка или необременительная служба в лондонском кабинете. В 1843 году его отозвали в Лондон. Франклин покинул Тасманию, где в память о нем была названа река, город и площадь в Хобарте, на которой был установлен памятник бывшему губернатору.

Казалось бы, после службы на окраинах Британской империи, должно было последовать назначение на родине. Но Адмиралтейство нашло для старого капитана новое дело. После довольно успешной экспедиции Росса руководители британского флота почему-то решили, что теперь накоплен достаточный опыт, чтобы преодолеть льды Северо-Западного прохода. И тут очень кстати в Лондоне оказался человек, хорошо знакомый с северными районами Канады. Идея новой экспедиции была охотно поддержана Франклином, который расчитывал восстановить репутацию, пошатнувшуюся в канцелярских склоках.

В декабре 1844 года проект новой полярной экспедиции был готов, а 7 февраля 1845 года Франклин был уже официально назначен ее руководителем. Для дальнего похода решили использовать уже проверенные корабли Джеймса Росса (сам Росс под давлением жены от участия в экспедиции отказался). С учетом новых требований “Эребус” и “Террор” были переоборудованы. На них были установлены паровые машины и система отопления, позволявшая сохранять приемлемую температуру в жилых помещениях. Была придумана специальная система, защищавшая винты и руль от механических повреждений. В ходе плавания следовало испытать новейшую резиновую надувную лодку. Благодаря усилиям Джейн Франклин на кораблях была собрана крупнейшая судовая библиотека, насчитывавшая 1200 (2000?) томов.

Хуже был решен вопрос с продовольствием. Его запасов должно было хватить на три года (пять лет?) плавания. Но Франклин допустил серьезную ошибку, погрузив вместе с обычными мукой, сухарями и солониной 8 тысяч банок овощных и мясных консервов весом от 1 до 8 фунтов. Консервированные продукты были приготовлены по патенту Стефена Голднера. В 1852 году проведенная Адмиралтейством проверка показала, что из 2640 десятифунтовых банок этой же фирмы пригодными для употребления были только 420. К сожалению, Франклину это открытие пришлось сделать уже в Арктике. В начале же 1845 года ничто не предвещало опасности.

Команды “Эребуса” и “Террора” были укомплектованы преимущественно англичанами, многие из которых имели опыт плавания во льдах. Всего в экспедиции участвовали 134 человека (24 офицера). “Эребусом”, на котором находился Джон Франклин, командовал Джеймс Фицджеймс, а “Террором” – Фрэнсис Крозье (Francis Rawdon Moira Crozier), уже командовавший этим судном во время антарктической экспедиции.

5 мая 1845 года руководителю экспедиции вручили инструкции Адмиралтейства, а утром 19 мая “Эребус” и “Террор” покинули берега Англии. После короткой остановки в Абердине суда Франклина двинулись к берегам Гренландии в сопровождении корабля “Раттлер” и транспорта “Барретто Джуниор”. Настроение участников экспедиции было бодрым. Франклин надеялся уже в следующем году достигнуть Берингова пролива. В его последнем донесении говорилось: “Мы уверены в успехе. Следующая остановка в Гонконге в Китае”. Такими же оптимистичными были и письма других членов экспедиции, доставленные в Англию. У берегов Гренландии пришлось отправить назад пять заболевших моряков. Остальные были готовы идти на запад.

26 июля 1845 года “Эребус” и “Террор” попались на глаза капитану китобойного судна “Принц Уэльский” Даннетту в бухте Мелвилла у берегов Гренландии. Это был последний европеец, видевший корабли Франклина. После того, как сообщение Даннетта было 29 октября 1845 года передано в Адмиралтейство, никаких сведений об экспедиции больше не поступало. Молчание никого особенно не беспокоило, как не беспокоят сейчас кратковременные перерывы в связи с космическими кораблями при входе в атмосферу. Раньше будущего года никаких известий от Франклина не ждали.

1846 год новых сведений об экспедиции не принес. Это уже немного тревожило, но случай зимовки во льдах был вполне прогнозируем. Но когда Франклин не дал о себе знать в 1847 году, это уже обеспокоило не только родственников, но и бывалых полярников. Первым заговорил о необходимости поисков Франклина Джеймс Росс. Он не без основания предположил, что запасы продовольствия на борту “Эребуса” и “Террора” подходят к концу.

Не менее активно била тревогу Джейн Франклин. Супругу капитана, кроме трезвых расчетов беспокоило давнее происшествие, когда она по ошибке вместо пледа набросила на мужа флаг. Франклин тогда флегматично заметил, что флагом накрывают только покойников. Другая бы забыла об этом эпизоде, но леди Джейн вспоминала о нем всю оставшуюся жизнь. Кроме мистических предзнаменований, она сообщила Адмиралтейству, что муж говорил о возможности зимовки в районе Грейт-Фиш ривер. Но опытным морякам трудно было поверить, что “Эребус” и “Террор” окажутся в стороне от основных проливов, ведущих на запад.

На принятие решения о начале поисков Адмиралтейство потратило не менее полугода. К сожалению, в Арктике продолжительность судоходства во многих местах ограничивается несколькими месяцами (и то не каждый год), и опоздание на месяц оборачивается потерей года. В марте 1848 года Адмиралтейство назначило награду в 20 тысяч фунтов за спасение экспедиции Франклина. 3 тысячи фунтов на поиски добавила от себя супруга капитана леди Джейн.

В мае 1848 года на поиски Франклина отправились корабли “Инвестигэйтор” и “Энтерпрайз” под командованием Джеймса Росса. К осени спасатели сами оказались в сложном положении, застряв во льдах пролива Ланкастер. Зиму 1848-1849 годов спасатели провели в районе Порт Леопольд (никакого порта там на самом деле не было). Весной 1849 года Джеймс Росс и офицер флота Фрэнсис Мак-Клинток попробовали на санях обследовать северный берег острова Сомерсет Через пролив Пил они разглядели восточный берег острова Принца Уэльского, но дальше продвинуться не смогли. Экспедиция Росса вернулась в Англию в ноябре 1849 года с пустыми руками. Некоторые исследователи считают, что реальной целью этой экспедиции были не поиски Франклина, а очередная попытка покорения Северо-Западного прохода.

Несколько раньше кораблей Росса в 1847 году у входа в пролив Ланкастер появилось китобойное судно “Сент Эндрю” под командованием Уильяма Пенни. Пройти через забитый льдом пролив китобои не смогли. Через два года Пенни вновь попытался на судне “Эдвайс” (”Advice”) одновременно с промыслом, заняться поисками Франклина и снова потерпел неудачу.

В связи с плаванием Росса в 1849 году к берегам Гренландии было направлено судно “Норт Стар” под командованием лейтенанта Джеймса Сондерса (Saunders). Новая экспедиция оставила после себя новые карты, рисунки и даже акварели, но ничего не добавила к сведениям о судьбе Франклина.

Наиболее масштабные поисковые операции были проведены в 1850 году. Кроме задержавшегося на севере судна “Норт Стар”, туда прибыла экспедиция под командованием Горацио Остина и Эразмуса Омманни (Erasmus Ommanney), в составе которой были четыре корабля: “Резолют”, “Ассистенс”, “Интрепид” и “Пионер”. Чуть позже к Омманни присоединилось судно “Феликс” под командованием знаменитого полярника контр-адмирала Джона Росса. Снова отправился на поиски Франклина и китобой Уильям Пенни на судах “Леди Франклин” и “София”. К британским экспедициям присоединились и два американских корабля “Эдванс” лейтенанта Де Хейвена и “Рескью” лейтенанта Гриффина.

Результаты предыдущих поисков не могли удовлетворить ни Адмиралтейство ни родственников пропавших без вести моряков. Разочаровавшись в официальных экспедициях, Джейн Франклин снарядила свою собственную на 90-тонном судне “Принц Альберт”. Руководителем этой экспедиции был назначен Чарльз Форсайт. 5 июня 1850 года “Принц Альберт” покинул Абердин. Однако не имевший опыта плавания в Арктике Форсайт не смог продвинуться дальше пролива Веллингтон и 1 октября вернулся в Англию. Джейн Франклин получила от своей экспедиции только кусок брезента и обрывок каната неизвестного происхождения.

Но именно в тот момент, когда экспедиция Форсайта покинула арктические воды, на восточном берегу острова Бичи (Beechey) были обнаружены первые следы пропавшей экспедиции. Кроме предметов с “Эребуса” и “Террора”, были найдены могилы трех соратников Франклина: Джона Торрингтона, Джона Хартнелла и Уильяма Брейна. Было очевидно, что могилы и прочие свидетельства относятся к 1846 году. Однако в районе захоронений не было найдено никаких документов свидетельствующих о дальнейших планах Франклина.

Одновременно с поисками пропавших судов со стороны Атлантического океана, были отправлены несколько экспедиций из Тихого океана, так как оставалась надежда, что Франклин пересек Северо-Западный проход и задержался где-то в Чукотском море. В район Берингова пролива было послано небольшое вспомогательное судно “Пловер” под командованием Томаса Мора (через четыре года его сменил Магуайр).

Туда же был отправлен фрегат “Геральд” (”Herald”), который до этого под командованием капитана Генри Келлетта занимался изучением тихоокеанского побережья Центральной Америки. “Геральд” и “Пловер” расположились в бухте Коцебу севернее Берингова пролива в надежде встретить там корабли Франклина. В 1849 году во время поисков у берегов Сибири капитан Келлетт открыл остров Геральд и разглядел оттуда остров Врангеля.

31 июля 1850 года к Келлетту присоединился Роберт Мак-Клур на корабле “Инвестигейтор”. Согласно инструкциям Мак-Клур должен был в районе Берингова пролива дожидаться своего начальника Коллинсона, который на корабле “Энтерпрайз” опередил своего подчиненного еще в Атлантическом океане, однако задержался в Гонконге. Нарушив условия “рандеву”, капитанам теперь приходилось решать вопрос о дальнейшем плавании самостоятельно.

Мак-Клур, вопреки мнению Келлета, двинулся на восток вдоль побережья Северной Америки, уже нанесенного на карту русскими путешественниками и самим Джоном Франклиным. “Инвестигейтор” прошел в море Бофорта и достиг неизвестного острова, названного Землей Принца Альберта (сейчас его называют островом Виктории). Следовавший за Мак-Клуром Коллинсон тщательно обследовал Землю Принца Альберта (остров Виктория), однако найти “Инвестигейтор” так и не смог. Экипаж “Энтерпрайза”, сделав важные открытия, покинул полярные воды в августе 1854 года.

В это время Мак-Клур, воспользовавшись благоприятной обстановкой, повел свой корабль на северо-восток. Ему удалось войти в пролив Принца Уэльского (между Землей Принца Альберта и островом Банкс), в глубине которого судно в октябре 1850 года вмерзло в лед. Дальше экспедиция продвигалась на санях. Весной 1851 года Мак-Клур по льду вышел к проливу Мелвилла, где обнаружил уже известный благодаря исследованиям Парри полуостров Дандас. Таким образом маршруты разных экспедиций пересеклись, подтвердив существование Северо-Западного прохода.

Цель, стоявшая перед экспедицией Франклина, была достигнута – проход на запад был нанесен на карту. Только самого пропавшего капитана найти не удалось. Вторая партия из экспедиции Мак-Клура под командованием Хасуэлла, двигаясь на юг, встретила эскимосов, которые не только Франклина, но и вообще европейцев в глаза не видели. Летом 1851 года Мак-Клуру удалось вызволить “Инвестигейтор” из ледового плена и немного продвинуться в сторону пролива Мелвилла, где он столкнулся с тяжелыми льдами и вынужден был повернуть назад.

Оставалась надежда найти еще какой-нибудь путь на восток. Обойдя остров Банкс с запада, Мак-Клур нашел широкий пролив Банкс (теперь его называют проливом Мак-Клура). Однако это открытие не принесло облегчения. Заветный пролив оказался забитым льдом. “Инвестигейтор” снова оказался в ледовых тисках и вынужден был остановиться в бухте Мерси на северном берегу острова Банкс. На всякий случай Мак-Клур совершил вылазку в сторону острова Мелвилла, где была оставлена записка о месте зимовки. Эта предусмотрительность впоследствии и спасла экспедицию. Помощь пришла именно с востока, где по-прежнему искали Франклина.

Продолжение следует…

С самого начала Деметрий не смог добиться полной блокады Родоса. Уже в первые дни его пребывания под городом местные жители захватили несколько вражеских судов используя преимущества в скорости своих кораблей. Хотя, как мы увидим, Деметрий и проникнет во внешнюю гавань города, его адмиралы не смогут наладить надлежащего патрулирования прилегающих к острову вод, в результате чего на Родос будут прибывать подкрепления из Египта, а каперские эскадры островитян станут угрожать сообщениям экспедиционной армии.

Единственным объяснением этому может быть время года, когда происходила осада: осенью и зимой воды вокруг Родоса неспокойны, и флот Деметрия, видимо, предпочитал без нужды не выходить в открытое море.

Время года для осады было выбрано ошибочно; последствия этой ошибки Деметрий ощутил достаточно скоро. Тем не менее, первый удар молодой царь нанес именно со стороны моря.

Город Родос располагается в крайней северо-восточной части одноименного острова. Он был образован в 411 году до н. э. путем слияния трех дорийских городов — Линда, Иалиса и Камира — в одно поселение. Планировку города разработал знаменитый архитектор Гипподам Милетский, поэтому она имела «правильный» характер: основные улицы пересекали друг друга под прямым углом. При взгляде сверху Родос имел форму полуовала, и со всех сторон его окружали стены с многочисленными башнями. Наиболее высокими и крепкими они были на южной стороне, обращенной в сторону суши. Морская граница города в некоторых местах и так была недоступна из-за крутизны берега.

Родос имел две гавани. Внутренняя, естественная, предназначалась исключительно для военного флота, и вход в нее был перегорожен тяжелой железной цепью. Внешнюю, искусственную, образовывали два мола, которые охватывали пространство до 350 м в диаметре. Молы не были укреплены, однако выход на берег из внешней гавани запирала стена.

Скалистую высоту на юго-западе, командующую над городом, занимал акрополь. Рядом с ним находился театр, который сам мог являться удобным оборонительным пунктом. Предместья перед крепостной стеной были уничтожены, чтобы не стать укрытиями для штурмующих.

Деметрий полагал, что, заняв гавань, он вынудит город к капитуляции. Стены здесь были ниже, и за ними не имелось места для возведения новых укрепленных линий. К тому же, захватив порт, Деметрий прерывал все сообщения между городом и остальным миром. Неудивительно, что через некоторое время после высадки он послал свои осадные машины именно сюда.

Его инженерами было создано несколько плавучих устройств, которые должны были подготовить штурм. На двух плотах находились «черепахи», уберегавшие осаждавших от обстрела. Рядом с ними на других плотах, скрепленных цепями, возвышались две четырехэтажные осадные башни, снабженные тяжелыми орудиями. С целью защиты буксирующих эти сооружения лодок перед ними создали плавучий частокол из кольев длиной около 1,5 м. Для борьбы с живой силой противника черепахи и башни сопровождало множество своеобразных гребных канонерок — небольших судов, вооруженных легкими катапультами и стрелометами, которые были снабжены навесами; их экипажи вела огонь через амбразуры, закрывавшиеся в случае необходимости щитами или тяжелыми «шторами».

Некоторое время волнение на море позволяло действовать только канонеркам Деметрия; когда же оно улеглось в большую гавань вошли и главные осадные сооружения. Для того, чтобы противостоять им, родосцы, пытавшиеся в это время нарастить стены в гавани, соорудили две батареи тяжелых камнеметов: одну — на моле, другую же — на транспортных судах, отведенных к входу во внутреннюю гавань.

Началась настоящая артиллерийская дуэль, во время которой Деметрий добился преимущества. По крайней мере, его легкие катапульты действовали настолько успешно, что родосцы не смогли помешать высадке на окончании мола 400 человек, соорудивших импровизированное укрепление всего в 250 шагах от родосских стен. Впрочем, преимущество малоазийцев было не настолько велико, чтобы в тот же день добиться решающего успеха. Вечером Деметрий приказал отвести свои черепахи и башни из гавани. Заметив этот маневр, родосцы попытались поджечь осадные сооружения при помощи брандеров. Однако плавучий частокол горящим лодкам преодолеть не удалось, и добровольцам, направлявшим их, пришлось спасаться вплавь.

В течение почти двух недель осадные башни Деметрия входили в гавань, действуя против «батарей» осажденных и стен в гавани. Чтобы заставить родосцев разбросать свои силы, царь направил отряды легких войск для занятия всех укрепленных пунктов на острове. В то же время главные силы десантного корпуса постоянно держали сухопутный фронт города под угрозой штурма.

На тринадцатый день тяжелые камнеметы, действовавшие с осадных башен, сумели проломить стену в гавани. Это было выдающимся успехом, так как в большинстве случаев для создания бреши требовалось воздействие таранов. Дежурный штурмовой отряд устремился на лодках к образовавшемуся пролому, однако генералы Деметрия совершили очевидный просчет: штурмовая группа оказалась слишком мала, а резервы располагались недостаточно близко к месту прорыва.

В результате первый отряд Деметрия был почти полностью уничтожен численно превосходящими силами родосцев. Лишь когда подоспели резервы, на берегу завязалась настоящая битва. В то же время по приказу царя началась атака и сухопутного фронта города.

Но благоприятный момент оказался упущен. Воины Деметрия, столпившиеся на узком пятачке перед стенами гавани, несли большие потери, место пролома было взято под перекрестный огонь монанконов с соседних башен. Родосцы сосредоточили здесь достаточные силы, чтобы отбросить неприятеля. Штурм же сухопутной стены, не подготовленный осадными средствами, не представлял для горожан реальной угрозы.

Вечером царь отдал приказ отвести из гавани остатки штурмующих, а также вернул в лагерь осадные башни. После многодневного воздействия камнеметов осажденных они требовали ремонта.

Спустя неделю атака на морской фронт Родоса получила продолжение. На этот раз Деметрий планировал уничтожить военный флот обороняющихся, укрытый в малой (внутренней) гавани. Тяжёлая артиллерия осадных башен, приблизившихся к порту, начала обстрел родосских триер и пентер зажигательными снарядами, в то время как орудия меньших калибров очищали от защитников города стены и башни. Когда на кораблях осажденных начался пожар они решились на отчаянную вылазку.

Три лучших судна родосцев с экипажами, составленными из добровольцев, вышли из малой гавани. Им сопутствовала неожиданная удача. Разогнав свои корабли, они прорвали плавучий частокол, после чего башни и черепахи Де-метрия оказались беззащитны. Ударами таранов родосцы нанесли двум из них таких повреждения, что те начали тонуть. Осаждающие отчаянно пытались спасти оставшиеся сооружения, буксируя их к выходу из гавани. Родосцы преследовали отступающих, но когда вышли в открытое море, сами были атакованы судами Деметрия. Обстрелянная из камнеметов, а затем поврежденная таранами, первая триера осажденных попала в руки неприятеля. В плену оказался и командовавший вылазкой наварх Эксекест. Два остальных родосских корабля, также поврежденных, успели вернуться во внутреннюю гавань.

Эта неудача не охладила пыла Деметрия. Он по-прежнему считал, что занятие порта заставит город капитулировать, и приказал соорудить еще большую плавучую башню: достаточно высокую, чтобы обстреливать улицы, прилегающие к гаваням, по которым родосцы перебрасывали подкрепления, достаточно массивную, чтобы выдержать огонь осажденных, и достаточно вместительную для штурмовых групп и нескольких батарей тяжелых камнеметов. Царские инженеры успешно решили эту задачу, однако планы Деметрия были спутаны осенней погодой. Когда башню начали буксировать к гавани, поднялась буря. Хотя само циклопическое сооружение долгое время выдерживало натиск непогоды, волны захлестнули буксиры, и те начали тонуть. Было ясно, что при подобном волнении наступление на Родос со стороны моря обречено на неудачу.

В тот же день, заметив, что дежурившие у входа в гавань боевые корабли Деметрия спасаются от непогоды в бухте, где расположен царский лагерь, горожане атаковали неприятельское укрепление на молу. После короткого сопротивления оставленный на произвол судьбы отряд капитулировал.

Более того, с наступлением непогоды флот Антигонидов уже не мог вести действенную блокаду Родоса. Вскоре после неудачи третьего штурма в город прибыли 500 солдат от Птолемея, набранные главным образом из родосцев, служивших в Египте. Помощь оказывали и некоторые города, лежавшие на малоазийском побережье — в частности, Книд.

Однако Деметрий не признавал никаких препятствий. После неудачи морских атак он решил перенести центр операций на сушу. Под личным руководством царя талантливым инженером Эпимахом возводились новые осадные сооружения, поражавшие воображение современников. Как указывают античные авторы, грандиозный размах этих орудий приводил в восхищение даже противников Деметрия.

В царском лагере была сооружена гелепола, для чего вырубили большинство садов и рощ, лежавших вокруг города. Над ее созданием трудилось 30 000 человек из числа лагерных рабочих, гребцов с кораблей и солдат. Дабы свести до минимума опасность поджога башни, Деметрий приказал обить ее листами свинца и железа. Амбразуры для орудий закрывались, как и на канонерках, щитами или тяжелыми завесами.

Помимо гелеполы царские инженеры создали несколько «черепах». Одни несли тараны, другие должны были прикрывать земляные работы. Строили и длинные передвижные галереи, которые соединили бы черепахи и гелеполу с лагерем.

В течение всей зимы, пока создавались эти осадные орудия, флотский экипаж под прикрытием подвижных щитов расчистил местность. На этом (вероятно, юго-западном) участке оборонительного пояса Родоса под ударом оказалась стена длиной около 1000 шагов. Хотя здесь имелось семь башен, на которых располагались орудия различных калибров, осажденным было ясно, что последние не смогут справиться с гелеполой. Чтобы максимально затруднить проникновение в город, горожане начали возводить позади угрожаемого участка вторую стену, для чего разобрали театр ближайшие к опасному участку дома и некоторые храмы. Одновременно, пользуясь той же непогодой, девять боевых кораблей родосцев прорвали блокаду и начали нападать на караваны судов с продовольствием, направлявшиеся в лагерь Деметрия. Хотя им не удалось вызвать сколь-нибудь значительных перебоев в снабжении десантных войск, успехи родосских крейсерских отрядов подняли моральный дух осажденных.

Пока внимание родосцев было отвлечено возведением гелеполы и приготовлениями к ее использованию, инженеры Деметрия сумели проложить в скалистом грунте острова подземный ход. Он уже практически достиг стены, однако перебежчик из царского лагеря сообщил об этом осажденным. В результате последние вырыли вдоль тыльной стороны укреплений глубокий ров и, определив место, где проводились вражеские работы, провели контргалерею. Поскольку разрушить стену при помощи подкопа не удалось, офицеры Деметрия попытались подкупить начальника отряда, который дежурил в родосской галерее, однако были обмануты защитниками города и попали в плен.

Лишь после этого царь отдал приказ начать штурм города. Под рев боевых труб осадные машины приблизились к крепости. Пока гелепола очищала боевые площадки на стенах и башнях города от защитников, тараны длиной более 50 м каждый начали «обрабатывать» городские укрепления.

Судя по всему, эта цифра является преувеличением Диодора. При толщине в 35 см прогиб тарана был бы слишком велик. Максимальной длиной тарана, который можно было бы использовать в тогдашних условиях, являлась величина в 37 м.

В связи с прибытием посланников из Книда, предпринявших попытку найти разумный компромисс между Родосом и Антигонидами, штурм был приостановлен как раз тогда, когда стены уже начали рушиться. Эта передышка позволила родосцам завершить вторую стену, так что, когда после неудачи переговоров орудия Деметрия завершили разрушительную работу, проход в город был закрыт новой стеной, недоступной для черепах и гелеполы из-за обилия обломков, валяющихся перед ней.

Не менее, чем действия царских машин, родосцев беспокоил недостаток съестных припасов. Однако в этот момент в город прорвался караван египетских судов. Воспользовавшись попутным восточным ветром, он сумел опередить боевые корабли Деметрия, шедшие из своей базы на веслах под углом 90 градусов к ветру.

Вскоре родосцы решили сжечь гелеполу. В одну из безлунных ночей незаметно подтянутые с различных оборонительных участков метательные орудия обрушили на осадные сооружения массу зажигательных снарядов и камней. Хотя караульные отряды Деметрия тут же начали бороться с огнем, лавина стрел, которые в темноте были не видны, наносила им тяжелые потери и в конце концов заставила прятаться в укрытия. Зажигательных отрядов было настолько много, что свинцовые плиты начали плавиться, и кое-где башня уже занималась огнем.

В этот момент на помощь подоспел Деметрий с отрядами из лагеря. Лишь отведя машины на безопасное расстояние и истратив все имевшиеся там запасы воды, ему удалось спасти их.

Потери, понесенные малоазийским войском в эту ночь, были велики. Однако, починив гелеполу, Деметрий вновь Двинул ее к стенам города. Пока родосцы сооружали третью линию обороны на угрожаемом участке, он, благодаря тому, что колеса, несшие осадные орудия, могли поворачиваться, направил их к другому участку стены (видимо, севернее места первой атаки). Вновь повторилась та же ситуация: катапульты очистили стены, а тараны проделали бреши вокруг одной из башен. Однако сама башня устояла, и ее гарнизон сражался настолько упорно, что штурмовым отрядам не удалось прорваться вглубь города. На этот раз родосцы понесли значительные потери (именно здесь погиб их стратег), но и пыл осаждавших на время иссяк.

Вновь последовала серия переговоров, во время которой в город прошел еще один конвой из Египта, доставивший 1500 наемников. Убедившись в невозможности решить вопрос дипломатическим путем, Деметрий предпринял новую попытку штурма.

На этот раз план его был другим. Так как орудия гелеполы мешали родосцам возвести еще одну стену позади разрушенного участка, он хотел воспользоваться брешью, чтобы направить внутрь города отряд в 1500 воинов во главе с Алкимом Эпирским и Мантием. Под их командой собрали лучших солдат из различных родов войск: Деметрий понимал, что им некоторое время придется сражаться в окружении. Отряд Алкима должен был прорваться к театру Родоса, который, как мы помним, находился на господствовавшей над городом высоте. Деметрий рассчитывал, что появление вражеских войск в тылу оборонительной линии осажденных приведет их в шоковое состояние, заставит оголить стены, которые без труда займут его войска. Чтобы принудить противника еще более разбросать свои силы, атаке должен был подвергнуться не только сухопутный фронт города. Царские корабли вновь собирались проникнуть в гавань и высадить десант.

Это наверное самый древний настоящей диверсионной операции, который я встречал в исторической литературе. Деметрий пытается применить сразу несколько стратегем: использование войск специального назначения, диверсия, массированное наступление, сокрытие направления главного удара. Такая тактика типична скорее для современных войн.

Еще в своей «Истории эллинизма» Дройзен неоднократно указывают на ошибочность этого плана. Если в город мог пробраться отряд Алкима, то почему бы. этого не сделать всей царской армии?

Однако античные города, даже распланированные правильно, как Родос, все равно были далеко не идеальным местом действий для крупных воинских подразделений. На улицах, ширина которых не превышала 6-8 метров, а обычно была еще меньше, могли оперировать лишь небольшие отряды, а в условиях, когда крыши домов находились под контролем обороняющихся, любое продвижение стоило немалых потерь. Недаром в 146 году до н. э. так долго держался Карфаген — даже после потери внешней линии обороны. Царь Пирр Эпирский, младший современник Деметрия, вообще погиб, когда попытался ввести свою армию в город Аргос.

Таким образом, план Деметрия был вполне здравым. Все зависело от того, насколько точно он будет выполнен.

Глубокой ночью воины Алкима вырезали родосские дозоры и проникли в город. Они продвигались практически беспрепятственно, заняв к утру театр. Однако руководство осажденных приняло единственно верное решение, запретив кому-либо из солдат, оборонявших стены, и башни, выступить против оказавшегося в тылу неприятеля. Хотя в городе поднялась паника и многие считали, что все потеряно, войска, охранявшие оборонительный периметр, отбили яростный штурм осаждавших, и отряд Алкима оказался в западне.

С Алкимом сражались новоприбывшие египтяне и отборный отряд, служивший общим резервом осажденных. К ним постепенно присоединились все, кто мог держать в руках оружие, так что солдаты Алкима вскоре поняли безвыходность своего положения. Тем не менее они сопротивлялись пока не пал их командир, после чего прорвались сквозь ряды родосцев и, преследуемые горожанами, устремились к бреши. По пути большая их часть была перебита, остальные попали в плен, и лишь нескольким воинам удалось вернуться в царский лагерь.

Этот приступ оказался последней боевой операцией на Родосе. И та, и другая сторона практически исчерпали дальнейшие возможности ведения борьбы. Хотя Деметрий и начал задумывать создание новых машин, для нового приступа ему были нужны свежие войска. Между тем Антигон отказался прислать подкрепления, а Кассандр, пользуясь отсутствием Деметрия в Греции, занял всю Беотию и дошел до Афин.

С другой стороны, родосцы также потеряли половину своего мужского населения. Их орудия износились, а продовольственные запасы вновь подходили к концу. Хотя Птолемей обещал присылку новых 3000 наемников и конвоя с хлебом, даже египетский царь рекомендовал родосцам пойти с Деметрием на мировую.

Ведению переговоров помогало то, что и та, и другая сторона в разгар военных действий старалась сохранять возможность для дипломатических контактов. Так, родосцы отказались разрушать установленные незадолго до начала войны статуи Антигона и его сына, намекая таким образом, что все происходящее — не более чем прискорбное недоразумение.

По мирному договору, заключенному весной 304 года до н. э., родосцы обязались выдать Деметрию 100 заложников и быть союзником Антигонидов против всех царей, кроме Египта. Оставив гелеполу в подарок мужественным горожанам, Деметрий свернул лагерь и отплыл в Аттику.

Историческое и военное значение

Неудача под Родосом стала свидетельством кризиса державы Антигонидов. Гибель цвета войска Деметрия (вполне вероятно, что его потери достигали 10 000 человек), а также фактическая утрата гегемонии на море сделали позиции сирийских царей уязвимыми. Однако тяжелее всего был моральный урон: поражение армии могущественных царей под стенами не слишком большого города стало для врагов Антигонидов свидетельством их слабости.

Родос же после этой осады не только приобрел известность, но постепенно превратился во влиятельное государство. В союзе с Египтом он создал сильный флот, который помогал Птолемеям, а затем Риму контролировать торговые пути в Восточном Средиземноморье вплоть до рубежа нашей эры.

С точки зрения осадного искусства борьба под Родосом стала самым показательным примером изощренности античной военно-инженерной мысли. Последующие поколения военных инженеров подражали Эпимаху, создававшему осадные орудия для Деметрия. Многие античные работы по полиоркетике (искусству осадных работ) наполнены примерами именно из этого события. Действия Деметрия можно в целом оценить как здравые и настойчивые, а его идеи считать неожиданными и неординарными. Тем не менее, Антигониду не удалось добиться полной блокады города, что значительно снизило шансы на успех всего предприятия. Немалую роль сыграло и удивительно удачное руководство обороной, а также высокий моральный дух родосцев, который сделал их законными наследниками военной славы классической Эллады.

Источник: Роман Светлов “Великие сражения античности”.

Я давно заметил забавный факт – у многих (если не большинства) любителей военной истории есть серьёзный перекос в знаниях, касающихся античности и средневековья. Античность лучше известна “в общем”: знаменитые битвы, полководцы походы, то средневековье “в частностях”: рода войск, особенности вооружения, мелкие конфликты. Даже приходилось встречать немного пренебрежительное мнение, мол эллинистическая цивилизация не слишком интересна в военном плане – ну гоплиты, ну фаланга, ну Александр Македонский – всё просто и понятно.

Сложно представить себе большую глупость. В реальности военное искусство достигло вершины своего развития как раз в эллинистический период. ИМХО, но Рим всего лишь стандартизировал и частично повторил достижения “генералов” Александра Македонского. Причины побед Рима стоит искать в политике и экономике, но никак не на поле боя. Что же касается средневековья, то даже в ремесле уничтожения  своих ближних, мы увидим только упадок, в сравнении с античностью.

Материал ниже посвящён одному из интереснейших эпизодов войн за раздел наследства Александра Македонского – осаде Родоса. Тактическое мастерство продемонстрированное обеими сторонами может послужить материалом для учебника. А разнообразие и сложность используемой осадной техники просто поражает воображение.

Историческая и стратегическая ситуация

Монета с профилем Деметрия

Осада Родоса Деметрием — одно из самых значительных событий в той серии войн которая охватила эллинистический мир после смерти Александра Македонского. Борьба за раздел наследия Александра развернулась на огромной площади — от Инда до Сицилии, в ней участвовали армии, порой в два-три раза превышавшие численностью македонское войско, перешедшее в 331 году до н. э. Геллеспонт.

Мировая империя Александра фактически распалась через два года после его смерти. Среди военачальников и администраторов покойного царя сформировались две «партии». Одна из них стояла за создание конфедерации полунезависимых сатрапий, объединенных номинальной властью царя. Показательно, что ее костяк составил высший «генералитет» македонской армии (Антипатр, Антигон, Лисимах), происходивший из княжеских семей горных уделов Македонии, которые были объединены Филиппом II.

Вторая партия стояла за единое государство во главе с наследниками Александра. Ее поочередно возглавляли регенты Пердикка и Полисперхонт. В Азии более всего отличился бывший секретарь Александра, грек Эвмен, показавший недюжинные военные таланты. К сожалению, из всего семейства Александра лишь его мать Олимпиада оказалась достойна своего сына. Дело унионистов было проиграно к 315 году до н. э. Вскоре были убиты последние отпрыски царского дома Македонии. Держава Александра оказалась поделена между его бывшими полководцами — так называемыми «диадохами», которые пребывали в состоянии непрекращающейся войны друг с другом.

К 305 году до н. э. сформировалось пять царств, претендующих на гегемонию: Птолемея в Египте, Селевка в Иране и Вавилонии, Кассандра в собственно Македонии, Лисимаха во Фракии и Антигона «Одноглазого» в Малой Азии и Сирии. Царство Антигона, некогда сатрапа Фригии, было если не самым могущественным, то, по крайней мере, самым агрессивным. К моменту войны с Родосом Антигону и его сыну Деметрию (провозглашенному царем-соправителем) Удалось установить контроль над значительной частью Греции, освободив ее от гарнизонов Кассандра и Птолемея, а также над Кипром.

В 306 году до н. э. Деметрий и Антигон попытались нанести удар по Египту, однако их предприятие закончилось неудачей. И армия, и флот оказались слишком громоздкими и плохо управляемыми, чтобы наладить успешное взаимодействие между ними. Поскольку Антигону и его сыну уже в течение многих лет приходилось вести войну на нескольких фронтах, они не сомневались, что противники не замедлят с ответным ударом. Чтобы предупредить его, был нужен какой-то сильный ход, громкий успех.

Так как Антигон не оставлял мысли о захвате богатейшей долины Нила, он выбрал в качестве объекта для нападения остров Родос, расположенный на юго-востоке Эгейского бассейна. Выбор этот был вполне объясним: после смерти Александра родосцы сохраняли и фактическую, и юридическую независимость, их город являлся одним из крупнейших торговых центров, а флот считался лучшим среди флотов всех греческих полисов. Поскольку основным торговым партнером Родоса была Александрия, этот город сохранял с Птолемеями дружественные отношения, хотя никогда открыто не выступал против Антигона.

В случае захвата Родоса Птолемеи теряли важнейшего торгового посредника: экономике молодой, но уже значительной по своему потенциалу Александрии грозил коллапс. План Антигона был гениально прост и ясен, поводом же для войны стало то, что родосцы некогда торговали с восставшими против Антигона сатрапами.

При этом следовало ожидать, что противники сирийских царей постараются всячески помешать им в борьбе против Родоса, поэтому от Деметрия, возглавившего экспедицию, требовались решительность и быстрота.

Уже весной 305 года до н. э. эскадра Антигонидов перекрыла судоходство между Родосом и Египтом. Произошло несколько морских столкновений, во время которых родосцы были вынуждены защищать торговые суда, отправленные в Александрию. Обмен посольствами не принес успеха. Островитяне постановили установить Антигону и Деметрию статуи на центральной площади своего города, они готовы были пойти на любые уступки — но не хотели терять возможности торговать с Египтом. Казалось, перелом в переговорах наступил летом, когда огромный десантный флот Деметрия появился на виду у города. Перепуганные родосцы согласились прервать всяческие сношения с Птолемеями и даже оказать военную помощь Антигонидам в случае войны с египетскими царями.

Однако Деметрий, то ли не доверяя родосцам, то ли стремясь получить повод для занятия города силой, потребовал от островитян выдачи в качестве заложников ста самых знатных граждан и открытия городской гавани для его флота.

Родосцы ответили на это отказом и начали лихорадочную подготовку к обороне. Была проведена поголовная мобилизация всех граждан, а также иностранцев, постоянно проживающих в городе. Рабам обещали свободу и гражданство, если они будут участвовать в обороне. Всего набралось около десяти тысяч человек, часть из которых несла дежурство на стенах, другие же изготавливали разнообразные катапульты — «артиллерию», без которой в то время уже была невозможна ни осада, ни оборона города. Запросили помощи у Птолемея и других противников Антигона, но ожидать поддержки от них в ближайшие месяц-два не приходилось.

Между тем Деметрий устроил стоянку для своего флота в бухте южнее города. Если верить Диодору Сицилийскому, у него имелось около 200 боевых кораблей (триер, пентер, а также судов более «тяжелых» классов) и 170 транспортных судов. В это число не входили пиратские флотилии, нанятые Антигонидами: они состояли из разномастных легких судов, которые, по замыслу Деметрия, должны были полностью перекрыть родосское судоходство. Численность войск и обслуги инженерных устройств, перевозимых на транспортных судах, достигала 40 000 человек. Соотношение сил казалось настолько неравным, что сами родосцы сомневались в возможности удержать город.

Полководцы

Деметрий I (ок. 336-283 годы до н. э.), сын Антигона, после смерти Эвмена Кардийского — самая выдающаяся фигура в истории войн диадохов и эпигонов. Как и отец, он был неутомимым сторонником возрождения империи Александра — но под собственной властью. Неоднократно казалось, что Антигониды близки к достижению этой цели, однако принадлежавшее им государственное образование всякий раз оказывалось слишком рыхлым, чтобы удержать его даже с теми немалыми ресурсами, которыми они обладали. Так было, например, в 312 году, когда войска Деметрия в первый раз находились на пороге Египта. Однако близ Газы Птолемей победил еще неопытного молодого полководца, и от державы Антигонидов отпали огромные территории на востоке — Месопотамия, Иран, Бактрия, Индия, — где воцарился Селевк.

Тем не менее, Деметрий сумел компенсировать неудачи фактическим завоеванием Греции в 308-307 годах до н. э. А это стало немаловажным успехом, так как именно греческие города являлись центром набора наемников, а на пелопоннесском полуострове Тенар был настоящий наемничий рынок. В 306 году до н. э. Деметрий разгромил египетский флот при Саламине Кипрском. Это отдало в руки Антигонидов Кипр и на некоторое время сделало их флот гегемоном на море. Затем последовал новый неудачный поход на Египет и осада Родоса.

Деметрия трудно назвать классическим полководцем: военное искусство для него было лишь одной из сторон жизни, в которой этому человеку хотелось попробовать все. Ради любовниц или любовников он забывал о самых больших политических проблемах, зато потом мог одним ударом разрешить их. В Греции Деметрий требовал себе божеских почестей, и действительно многие поклонялись ему как богу на земле. Он стремился быть первым во всем. Так и осаду Родоса Деметрий превратил в соревнование инженерной мысли, которое безусловно выиграл (за что и получил прозвище «Полиоркет» — «Градоосаждатель»), однако при этом города все-таки не взял.

Родосские военачальники нам практически неизвестны. Их стратег Аминий пал, когда осада близилась к завершению; возможно, его сменил присланный именно тогда из Египта македонянин Антигон. Во всяком случае, сопротивление осажденных было очень упорным, а инженерная и морская мысль — весьма квалифицированной. Опытность руководства города, помноженная на неукротимый дух горожан, позволили им выдержать такое испытание, как восьмимесячная осада.

Вооружение, особенности осадного искусства

Эллинизм — эпоха экспериментов в военном деле. Флот составляют суда самых чудовищных размеров, полевые армии пополняются отрядами слонов, корпусами фалангитов, чьи сариссы приобретают гротескные размеры; оружейники стремятся создать и непробиваемую броню для воинов, и такое оружие, которое стало бы абсолютным.

На статус подобного в конце IV века до н. э. начинают претендовать метательные приспособления различных родов, которые позволили бы решить исход дела еще до сближения на расстояние рукопашной схватки. Против луков, пращей, дротиков можно было бороться доспехами, особыми построениями и стремительностью движения. Следовательно, требовалось найти такое оружие, против которого оказались бы бессильны и доспехи, и быстрота ног.

Существовали по крайней мере два вида метательных орудий, испытавшие бурное развитие в те века. Хотя они так и не стали аналогом полевой артиллерии XVII-XX веков, но в осадном деле и во время морских операций использовались постоянно и часто успешно.

1. Так называемые торсионные орудия или катапульты — метательные приспособления, основанные на принципе скручивания пучка жил или волос. Трудно сказать, когда они были изобретены на самом деле. Античный писатель Элиан утверждал, что впервые их создал в начале IV века до н. э. Дионисий Сиракузский, использовавший подобные приспособления при обороне морских баз против карфагенского флота.

Онагр

Торсионные орудия подразделялись на несколько подвидов: об этом свидетельствует множество названий, имевшихся для них в греческом языке. Однако наиболее верным будет классифицировать их по количеству «плеч», то есть пучков жил и связанных с ними рычагов, дававших торсионный эффект. Одноплечные катапульты (греч. «монанкон», лат. «онагр») представляли собой устройства, где пучок располагался горизонтально и находился между двух накрепко скрепленных друг с другом станин. Рычаг устанавливался под углом 60 градусов по отношению к горизонтальным балкам, оттягивался вниз и назад при помощи специального ворота и при поступательном движении ударялся об особую станину. На его конце была укреплена праща, в которую вкладывался камень до 2 кг весом. Дальнобойность такого орудия достигала 360 м.

Усовершенствованным вариантом катапульты (но не лука!) являлись так называемые стрелометы и камнеметы (греч. «евтитонон»), являвшимися двуплечевыми орудиями. Внешне они немного напоминали будущие станковые арбалеты, хотя по принципу действия отличались от них. Здесь пучки, дающие торсионный момент, располагались вертикально, закрепленные в вертикальной же раме. Между внутренними стойками этой рамы горизонтально располагался направляющий желоб, в который вкладывался метательный снаряд. К пучкам были симметрично прикреплены два рычага, соединенных тетивой. Эта тетива зацепляла снаряд, который отводился назад также при помощи особого ворота. Чтобы изготовить к выстрелу подобную катапульту, требовались немалые усилия. Из описаний Филона Византийского мы знаем, что уже в III веке до н. э. существовали спусковые механизмы, напоминающие аналогичные у средневековых арбалетов.

Все это устройство находилось на лафете, который в случае малого калибра орудия передвигались на колесах.

Тяжелые камнеметы, являясь более мощным орудием, чем онагры, могли посылать на расстояние до 250 м камни весом более 20 кг. Толстые короткие стрелы, используемые при стрельбе из аналогичных стрелометов, с легкостью пробивали деревянные щиты, за которыми находились орудия живая сила неприятеля. При этом именно второй род катапульт мог обеспечить наиболее прицельный огонь как по отдельным людям, так и по групповым целям.

Все катапульты, кроме самых легких, укреплялись на земле так, как это происходит с современными орудями. Удар при запуске был настолько силен, что мог опрокинуть все устройство и покалечить обслуживающий его расчет.

2. Тяжелые луки. Они в свою очередь делились на ручные (гастрафеты) и станковые. В сущности, это — первые образцы арбалетов, так как их использовали, держа горизонтально, и для натягивания порой использовали вороты. Поскольку сам лук в этом случае изготавливался из металла, его энергия была большой, поэтому и из гастрафетов, и из станковых луков били тяжелыми стрелами на расстояние около 250 м. Правда, прицельная дальность оказывалась не слишком высока.

Гастрафет

В зависимости от калибров метательные орудия использовались для различных целей. Александр дважды — во время похода против иллирийцев (335 год до н. э.) и при форсировании Яксарта (329 год до н. э.) — успешно использовал их против варварских отрядов для прикрытия переправы своего авангарда. Однако, как уже говорилось, основное применение все эти приспособления нашли во время борьбы за города и в морских сражениях. Малые и средние калибры при этом имели целью живую силу и легкие укрытия противника, большие же — неприятельские «батареи», а также каменные или кирпичные укрепления. При необходимости катапульты метали в неприятельские сооружения зажигательные снаряды: стрелы с горящей паклей, горшки с углями или зажигательной смесью и т.д.

Обязательным атрибутом осадных работ являлся таран. Хотя Афиней в своем сочинении «О машинах» и приписывал его изобретение карфагенянам, первые изображения таранов (как и осадных башен) мы встречаем еще на ассиро-вавилонских (а, возможно, и древнеегипетских) изображениях. Таран представлял собой балку, зачастую окованную на «рабочей» стороне металлом и подвешенную либо на треноге (тогда таран назывался «журавль», «геранос»), либо на цепях, прикрепленных к несущей балке защитного сооружения («черепахи» — см. ниже). Более совершенными являлись тараны на катках, которые позволяли точно фиксировать точку удара.

Тараны являлись страшным оружием, против которого не могла устоять стена, даже имеющая сложную многослойную структуру. В связи с этим обороняющиеся стремились позади находящейся под ударом стены возвести вторую, а при необходимости — и третью. Даже если они были возведены на скорую руку, эти сооружения препятствовали Штурму, так как дорогу таранам преграждали руины первой линии укреплений.

Поскольку люди, приводящие в движение таран, были беззащитны против осажденных, метавших со стен крепости стрелы, дротики, камни, ливших горячую смолу, то для их защиты были созданы подвижные укрытия — «черепахи », постепенно превратившиеся в сложные многофункциональные сооружения. «Черепаха» могла нести несколько таранов, быть достаточно вместительной, чтобы прикрывать отряд воинов на случай вылазки осажденных, иногда в ней находились камнеметы и стрелометы малых калибров. Длина таранов достигала 35 м, соответственно размеры т.н. «остроносых» черепах превышали 50 м в длину и 20 в ширину. Черепахи использовались также при сооружении траншей, ведущих к стенам крепости и при подкопах, имевших целью разрушение стен.

Для защиты «черепах» от оружия осажденных они обшивались бычьими шкурами, их формы делали максимально покатыми; в результате даже тяжелые ядра рикошетировали от скатов их крыши.

Дабы штурмовые отряды могли максимально безопасно приблизиться к крепостным стенам, помимо «черепах» использовались различные щиты — от переносных до настоящих галерей на полозьях. При штурме самым распространенным средством были, конечно, лестницы. Однако к моменту осады Родоса Деметрием получают распространение самбуки — перекидные мостики, благодаря которым осаждающие могли попадать на стены с сооружений, напоминающих вышки, установленные на повозках. После приближения к стене на необходимое расстояние мостик опускался (при этом использовался противовес), и штурмовая группа бросалась на стену.

Гелепола

Из комбинации идеи «черепахи» и самбука родились подвижные осадные башни, так называемые гелеполы («берущие города»). До этого греки, как и их современники (карфагеняне, этруски, персы), либо насыпали земляной вал вровень со стеной, либо же сооружали — опять же вплотную к защитным сооружениям осажденных — свою башню.

Все это было сопряжено с большим риском из-за вылазок неприятеля и постоянного воздействия метательного оружия. Переворот совершил тот же тиран Сиракуз Дионисий. В 397 году до н. э. он во время осады расположенной на прибрежном островке крепости Леонтины проложил под прикрытием черепах почти километровую насыпь от берега Сицилии до крепостных стен и провел по ней движущиеся шестиэтажные башни.

В дальнейшем успешнее всего использовал гелеполы Александр Македонский во время осады Тира и тот же Деметрий под Саламином Кипрским. Обычно такие осадные башни являлись многоэтажными деревянными сооружениями, напоминающими то ли ступенчатые зиккураты, то ли пирамиды с усеченной вершиной, поставленные на колеса. Перед штурмом Тира Александр построил гелеполы, имевшие высоту более 50 м. Башня, сооруженная по приказу Деметрия во время второго этапа осады Родоса, достигала тридцатиметровой высоты, возвышаясь над городскими стенами. Она не просто являлась средством для подведения к укреплениям Родоса живой силы, но и была буквально вооружена до зубов. Сквозь многочисленные бойницы в ее стенах в сторону города были направлены катапульты различных калибров — от камнеметов на нижних этажах до легких монанконов на верхних. На случай попыток поджечь гелеполу в ней имелись значительные запасы воды, так что в целом обслуживало это сооружение порядка трех сотен человек. Еще более трех тысяч человек приводили его в движение. Естественно, что для приближения таких сооружений к стенам была необходима практически идеальная поверхность, которую перед началом штурма расчищали под прикрытием «черепах» и осадных щитов.

Изобретательность инженеров того времени оказалась настолько велика, что мы увидим под Родосом осадные башни не только на суше, но и на воде.

Еще одним способом преодолеть вражеские укрепления было сооружение подкопов. Они могли иметь две цели. В первом случае подкоп вел на ту сторону стен, и по нему штурмовые группы проникали в город, чтобы открыть ворота. Так в свое время римляне взяли этрусские Вейи — расширив и превратив в подкоп канализационный сток осажденного города. Во втором случае подкоп подводился под стены, которые в какой-то момент рушились, так как оказывались лишены опоры. Осажденные в свою очередь вели контргалереи, стремясь по звукам, доносившимся из-под земли, определить место, где работает неприятель.

Вместе с наступательным оружием все более развивалось и оборонительное вооружение. Речь идет не только о различных передвижных щитах или гелеполах, но о стремлении создать такой доспех, который бы делал воина, одетого в него, неуязвимым даже против «артиллерии». Мы знаем, что перед осадой Родоса кипрский оружейник Зоил выковал для Деметрия два панциря весом по 50 кг каждый. Их испытали, одев на чучело и выстрелив с расстояния в 20 шагов из катапульты. Тяжелая стрела не пробила доспех, оставив на нем лишь царапину. Деметрий взял один из панцирей себе, второй же отдал эпирцу Алкиму, который считался самым сильным человеком своего времени и был одним из самых любимых офицеров Деметрия. Непонятно только, использовались ли эти доспехи когда-либо по назначению.

Что касается характера армий, то здесь происходили значительные изменения, связанные с тем, что войска теряли свой национальный характер. После того, как македонская армия оказалась вовлечена в борьбу диадохов, она утратила свое единство. Часть ветеранов погибла в бесконечных войнах, другие умерли от старости; на смену им пришли разношерстные отряды, в которых имелось большое число наемников. Командиры наемников превратились в кондотьеров вроде упомянутого Алкима. От лица своих товарищей они подряжались служить какому-либо из соперничающих полководцев. В итоге переходы целых армий из стана в стан были необычайно распространенным явлением; Деметрию довелось пережить это по крайней мере трижды.

Однако не исчезли и ополчения из подвластных эллинистическим царям городов и племен. Как некогда в персидской армии, они образовывали самостоятельные подразделения, иногда разительно отличавшиеся вооружением от остальной массы войск.

Продолжение следует…

Источник: Роман Светлов “Великие сражения античности”.

Как это ни покажется странным, долгое время даже в серьезных справочниках можно было встретить противоречивые утверждения о том, кто первым достиг Северного полюса: Фредерик Кук или Роберт Пири. Почему возникло это противоречие, разрешить которое удалось только благодаря последним достижениям науки – исследовательским разработкам отечественных и международных дрейфующих станций, а также фотографиям из космоса, – рассказывает Владислав Сергеевич Корякин. Он – полярник. Свою деятельность в Арктике начал по программе Международного геофизического года (1957-1959). Участник многих полярных экспедиций, он семь раз посетил Новую Землю (включая две зимовки), одиннадцать – Шпицберген. Зимовал в Антарктиде, плавал по Северному морскому пути. Преподает в Поморском государственном университете (г. Архангельск).

На карте изображены маршруты к полюсу Ф. Кука (сплошная линия) и Р. Пири (пунктир).

Гений и злодейство – действительно несовместимые вещи, и не только в искусстве. Как свидетельствует жизнь, и в научно-исследовательской работе нравственные качества человека могут определять степень достоверности совершенного открытия. Самый показательный тому пример беру из сферы близкой и хорошо известной мне – открытие Северного полюса. Казалось бы, что может быть более бесспорным, чем пройденный до заветной точки на земном шаре маршрут?! Оказывается, может, если целью становится не Истина, а самолюбивые устремления. 

1 сентября 1909 года из Леруика (Шетландские острова) в адрес владельца газеты “Нью-Йорк геральд” Гордона Беннетта поступила телеграмма: “21 апреля 1908 года достиг Северного полюса… Текст 2000 слов оставлен у датского консула. Стоимость 3000 долларов. Если согласны – обращайтесь. Кук”. Ответ гласил: “Никогда не получал столь приятного известия всего за три тысячи”. Неделю спустя другой американец, Роберт Пири также объявил о достижении полюса, дополнив сообщение более чем странным заявлением: “Не принимайте всерьез заявку Кука. Его эскимосы говорят, что он не удалялся далеко от материка, подтверждают их соплеменники”. 

Десятилетиями на страницах научных и популярных изданий, то разгораясь, то затихая, продолжалась дискуссия: кто из двух исследователей достиг полюса первым? Предсказать исход этого спора было практически невозможно из-за отсутствия необходимых источников. Реальные доказательства в пользу того или другого претендента появиться быстро не могли. Пресса тему первенства эксплуатировала как могла. Но наиболее компетентные полярники того времени не спешили выступать в роли судей.

Наш рассказ об участниках драматического конфликта начнем с Пири.

“Быть единственным и первым” (Роберт Эдвин Пири)

Эпиграфом к биографии этого полярника могли бы послужить шекспировские строки:

Для стяжанья славы 
Я, кажется, взобрался б на Луну, 
И не колеблясь б бросился в пучину, 
Которой дна никто не достигал, 
Но только б быть единственным 
и первым.

Действительно, еще в юности Пири так обозначил цель своих жизненных устремлений: “…хотел бы снискать имя, которое открыло бы мне доступ в круг избранных, где я ощущал бы себя наравне с каждым”. Однако его образование позволяло рассчитывать лишь на скромную работу изыскателя, в перспективе не сулившую славу Колумба или, на худой конец, Ливингстона. Определенно, ни участие в строительстве пирса во Флориде, ни изыскания на трассе канала через территорию Никарагуа (этот вариант отвергли в пользу Панамского перешейка) не могли удовлетворить его неуемное тщеславие. Тем не менее принадлежность к военно-морскому ведомству открывала для Пири возможности, которых не было у Роберта Кука. 

Ликвидация “белых пятен” на карте земного шара в тот момент приближалась к завершению. Арктика оставалась самым подходящим местом для погони за известностью. В 1886 году по следам Норденшельда, заслужившего славу первооткрывателя северо-восточного прохода, Пири отправился в Гренландию. Его экспедиция ничего не добавила к тому, что было сделано предшественником. 

Последнее обстоятельство нисколько не смутило самолюбивого американца, и он принялся строить планы пересечения Гренландии от моря до моря. Но в 1888 году молодой норвежец Фритьоф Нансен в сопровождении нескольких спутников первым пересек по ледниковому покрову самый большой остров планеты. Амбициозная реакция Пири удивила видавших виды полярных исследователей: “Это исполнение задуманного мною предприятия нанесло серьезный удар мне”. 

В 1891 году Пири вновь отправился в Гренландию, но в самом начале экспедиции с ним произошло несчастье – он сломал ногу и только благодаря экспедиционному врачу Фредерику А. Куку (его будущему сопернику на полюсе) полярная карьера Пири на этом не завершилась. Пациент высоко оценил талант своего хирурга: “Я многим обязан его профессиональному искусству, терпеливости и хладнокровию… Он был всегда полезным и неутомимым работником”. Выздоровев, Пири пересек север Гренландии от залива Инглфилд к фиорду Независимости (протяженность пути в оба конца 2200 километров). Уже тогда бросалось в глаза несоответствие протяженности маршрута и единственного результата: был установлен северный предел ледникового покрова самого большого острова Земли. В этом маршруте проявилась особенность характера Пири: все результаты экспедиции он считал принадлежащими лично ему! Когда Кук по возвращении выразил желание опубликовать материалы своих наблюдений об образе жизни эскимосов, Пири категорически запретил печатать их. Естественно, Кук ответил отказом, когда Пири пригласил его принять участие в следующей экспедиции. 

В ближайшие годы полярные предприятия Пири, одержимого мыслью заполучить приз столетия, следовали одно за другим с минимальными научными результатами. Так, результатом очередной экспедиции 1905-1906 годов стало только то, что Пири на градус широты (!) побил рекорд Нансена. Однако “достижение” Пири сопровождалось навигационным казусом – при возвращении герой высоких широт оказался в Гренландии, в 250 километрах восточнее намеченной точки. Специалистов-навигаторов это не удивило: в своей штурманской работе Пири с трудом справлялся с определением широты, считая долготу чем-то несущественным, а свой просчет он объяснил сильным восточным дрейфом. Его тревожили не навигационные просчеты, а факт очередного поражения, зафиксированный в дневнике: “Неужели еще одна неудача? Неужели никаких шансов на победу?” 

Между тем реклама и (выражаясь современным языком) “раскрутка” в прессе делали свое дело. Пири добился денег на очередной полюсный вояж в тот самый момент, когда из высоких широт пришло чрезвычайное известие: “Я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы воспользоваться им… Мистер Брэдли расскажет остальное. Всем приветы. Кук”. Последовавшее затем длительное молчание после возвращения последних судов из арктических вод не изменило планов Пири. “Во избежание всяких недоразумений… я заявляю, что поведение доктора Кука, который старается опередить меня, недостойно честного человека”. Прочесть это заявление Фредерик Кук не мог, поскольку был занят совсем иными делами…

“Никогда не терявший мужества” (Фредерик Альберт Кук) 

Вернувшийся из Северо-Гренландской экспедиции (1891-1892), которую возглавлял Пири, Фредерик Кук решительно отказался принять участие в поездках с этим амбициозным человеком. Узнав о вакансии врача в Бельгийской антарктической экспедиции барона Адриена де Жерлаша, Кук не стал раздумывать и оказался в числе первых исследователей, переживших антарктическую зимовку. Более того, со своим предшествующим опытом и специальными знаниями врача-полярника Кук, по свидетельству другого участника событий, норвежского моряка Руала Амундсена, спас от цинги и неминуемой гибели всю экспедицию – за это его наградили бельгийским орденом Леопольда. Одновременно Кук продемонстрировал тонкое понимание ледовой обстановки, что помогло вырвать из ледового плена экспедиционное судно. Амундсен использовал его опыт спустя двадцать лет, не забыв отметить это в своей книге “Северо-восточный проход” (Л., 1936). Скупой на похвалу норвежец так аттестовал товарища по зимовке: “Он был единственным из нас, никогда не терявшим мужества, всегда бодрым, полным надежд и всегда имевшим доброе слово для каждого… Никогда не угасала в нем вера, а изобретательность и предприимчивость не знали границ”. Можно утверждать, что именно после этой зимовки Кук перешел в разряд полярников мирового уровня. Это подтвердили уже ближайшие события. 

В 1903 году он выполнил рекогносцировку в центральной части Аляскинского хребта, ликвидировав тем самым обширное “белое пятно” вокруг высочайшей вершины американского континента – горы Мак-Кинли, и одновременно разведал подходы к ее подножью. Однако с приближением зимы экспедицию пришлось свернуть. Ее участники пересекли хребет по ранее неизвестным перевалам. Зов открытий явно не оставлял сорокалетнего американского врача, полного сил и, главное, интереса к постижению неизвестного, в чем он коренным образом отличался от Пири. Прав был их земляк О. Генри, утверждавший, что “дело не в дороге, которую мы выбираем, а в том, что заставляет нас ее выбирать”. 

Спустя три года последовало восхождение на Мак-Кинли – первое в истории Аляски, которое Кук подробно описал в книге “На вершине континента” (1908). Автор предстал перед читающей публикой вдумчивым наблюдателем с несомненной исследовательской жилкой. 

Для своих современников Кук и Пири были полярными исследователями одного, самого высокого, уровня, что подтверждает речь президента Национального географического общества Александра Гриам-Белла на одном из званых вечеров: “Меня просили сказать несколько слов о человеке, чье имя известно каждому из нас, – о Фредерике Куке, президенте Клуба исследователей. Здесь присутствует и другой человек, которого мы рады приветствовать, – это покоритель арктических земель командор Пири. Однако в лице Кука мы имеем одного из немногих американцев, если не единственного, побывавшего в обоих противоположных районах земного шара – в Арктике и Антарктике”. Это замечание подтверждает уникальность опыта Кука. 

Счастливый случай достичь полюса представился Куку неожиданно, после знакомства с молодым миллионером Джоном Брэдли летом 1907 года. Этот весьма состоятельный человек попросил Кука помочь в организации его охотничьей поездки в Гренландию. Опыт подсказал полярнику, что он сможет использовать этот шанс и совершить бросок к полюсу. В экспедиции пожелал принять участие еще один американец: Рудольф Франке. Оставалось договориться с местными эскимосами, наняв их в качестве каюров собачьих упряжек. Так началась самая значительная экспедиция Кука. Продолжение ее оказалось совсем не таким, какого она заслуживала.

Бег наперегонки со смертью

Во избежание конфликта Кук предпочел начать свой поход к полюсу в стороне от предшествующих маршрутов Пири, поскольку понимал, насколько болезненно тот воспримет присутствие конкурента. Поэтому, перезимовав в эскимосском селении Анноаток на севере Гренландии, Кук 19 февраля 1908 года на 11 упряжках (всего 103 собаки) в сопровождении каюров-эскимосов отправился к мысу Свартенвог. На северной оконечности острова он оставил солидный склад продовольствия, чтобы воспользо ваться им на обратном пути. Отсюда его спутник Рудольф Франке возвращается назад. 

Выход на исходный рубеж занял 25 дней. За это время Кук прошел 365 миль, пополняя запасы продовольствия успешной охотой. До цели оставалось только 520 миль! 

Полюсный маршрут начался 18 марта. Вместе с Куком в нем приняли участие два каюра-эскимоса с упряжками по 13 псов в каждой. Груз на нартах Кук урезал до предела, в первую очередь за счет продовольствия, основу которого составлял дневной рацион пеммикана (сухой мясной порошок, залитый жиром) из расчета по фунту на человека. Не останавливаясь на деталях самого маршрута, отметим лишь главное. 

За четыре перехода Кук вышел к Большой полынье, которую успешно преодолел по молодому льду. Несмотря на морозы и подвижки льда участникам маршрута в первые дни удавалось сохранить необычайно высокий темп движения. Суточные переходы составляли 20-30 миль. 

30 марта Кук отметил признаки суши, названной им по традиции в честь спонсора Землей Брэдли. Спустя две недели Кук отметил в полевых записях, что протяженность переходов упала практически вдвое и что он обеспокоен: “… слишком устали, чтобы снять показания приборов” (11 апреля), “… мысли о возвращении. Запас продовольствия уменьшается” (12 апреля). 

И все же Кук, преодолев психологический кризис, продолжал путь на север. Заветной цели он достиг 21 апреля! Это отразилось в его записях: “Ничего примечательного; полюса как такового нет; море с неизведанными глубинами; лед более активен; свежие трещины, разводья… Переполнен радостью, не нахожу слов для выражения своего удовлетворения. Как мы устали и измотаны. Нам нужен отдых”. 

Но как раз этого нельзя было себе позволить. Возвращение проходило на фоне продолжающегося истощения людей и собак, отчего снизился темп движения. На протяжении трех недель солнце скрывали облака, поэтому Кук не мог провести надежные астрономические обсервации. В результате в условиях наступившего летнего таяния Кук не смог выйти к своему складу на мысе Свартенвог (что поставило его самого и его группу на грань гибели). В полном смысле развитие событий в это время напоминало бег наперегонки со смертью. 

И все же, преодолев все трудности, со свойственной ему стойкостью Кук добрался до суши у островов Рингнеса, совершил вынужденную зимовку на мысе Спарбо (остров Девон) и буквально из последних сил добрался до Анноатока весной 1909 года, где встретил зимовавших там американского туриста Уитни и двух человек из экспедиции Пири. От них Кук узнал новости годичной давности из большого мира. Отдохнув, он отправился с попутным караваном эскимосских упряжек на юг к датским поселениям. К несчастью, Кук оставил на попечение Уитни часть документов и инструменты, которые он использовал в походе. Позднее все это исчезло при таинственных обстоятельствах…

Маршрут Пири

Первое отличие экспедиции Роберта Пири от экспедиции Фредерика Кука – количество задействованных сил. 

На исходный рубеж на мысе Колумбия (на острове Элсмир) Пири двинул 28 упряжек и группу из 26 человек, состоявшую из американцев и эскимосов. Управлять такой “армадой” очень непросто, поэтому поход затянулся. 

Первые упряжки покинули мыс Колумбия 1 марта 1909 года. Все усилия Пири направлял на сохранение сил и необходимых запасов для главного броска, поэтому использовал специальные отряды обеспечения, которые должны были с грузами пройти максимально дальше на север, вплоть до 88-го градуса с.ш. Не испытывая недостатка в ресурсах, Пири сформировал даже особую группу, прорубавшую остальным путь среди торосов. Трезво оценивая свои возможности в качестве штурмана, Пири поручил эту ответственнейшую работу капитану экспедиционного судна – опытному навигатору Роберту Бартлетту. Но все же на последнем этапе Пири должен был выполнять вычисления сам. 

Пять отрядов обеспечения, доставив на определенный градус широты необходимый груз, с пустыми нартами поворачивали обратно, имея при себе лишь минимальный запас продовольствия. Подобную организацию ее изобретатель называл “системой Пири”. И, по его утверждению, без нее “оказалось бы физически невозможным дойти до Северного полюса и вернуться с него”. Логики в последней фразе не больше, чем в известном утверждении “этого не может быть, потому что не может быть никогда”. 

Дневные переходы Пири оставались в пределах 13-14 миль. Вблизи от 88-й параллели 31 марта последний отряд обеспечения расстался с Пири. Бартлетт, определив достигнутую широту, вручил боссу лист с расчетами: до цели – Северного полюса – оставалось немногим более 133 миль. Пири с небольшой группой эскимосов одолел их за неделю. 

Возвращение Пири к мысу Колумбия, по его отчету, происходило в самых благоприятных условиях: “Большую часть похода мы легко обнаруживали путь, проложенный вспомогательными партиями, причем он на всем протяжении недурно сохранился”. Сохранились и иглу, построенные эскимосами, в которых можно было переночевать. “23 апреля… мы достигли нашей прежней стоянки на мысе Колумбия… возвращение с полюса было осуществлено в 16 переходов”. В отличие от Кука Пири не тратил времени на описание или характеристику природных явлений в походном дневнике. 

На обратном пути, в Анноатоке, Пири узнал о походе Кука, как оказалось, опередившего его на год! И Пири совершил шаг, не имевший прецедента в истории полярных исследований. Его люди допросили эскимосов, сопровождавших Кука, и сделали свой вывод: никакого похода к полюсу конкурент не совершил! Все заявления Кука, как устные, так и в печатном виде, объявлялись фальсификацией и выдумкой. Оставалось только убедить в этом весь мир. Покидая Анноаток, Пири согласился взять туриста Уитни на борт своего судна лишь при условии, что тот оставит в Гренландии все материалы и инструменты Кука. Выбора у Уитни не оставалось: или согласиться на условия Пири, или зимовать еще раз, к чему он не был готов. Ценой предательства Уитни вернулся в цивилизованный мир.

Скандал в благородном семействе полярных исследователей

Опубликовав первые краткие отчеты об успехе обоих американских полярников, “Нейшнл джиогрефик мэгезин” особо подчеркнул, что сомнений в достижениях обоих американцев нет. Но мирное сосуществование продолжалось недолго. 

Поначалу Кук спокойно отнесся к обвинениям Пири в свой адрес. Однако сообщение Уитни о том, что инструменты утеряны, заставило его осознать, насколько в более невыгодном положении он оказался. Отстаивая свое право на “пальму первенства”, Пири становился все более грубым и напористым. Обвал информации на голову читателя, не слишком компетентного в арктических делах, нарастал с каждым днем – и дирижировали этим процессом весьма умело. Реальные достижения претендентов не обсуждались. Зато вся информация, исходившая от Кука, трактовалась как сомнительная. 

С подачи Пири газеты муссировали рассказ эскимосов, “уличавших” Кука. При этом авторы грязных статеек даже не удосужились оценить ситуацию. Несомненно, не понимавшие происходящего простые эскимосские парни – спутники Кука – были сбиты с толку уже потому, что сам поход на полюс для них выглядел причудой белого человека, не имевшей в их понимании здравого смысла. Их единственным желанием было избежать какого-либо участия в очевидном конфликте, вникать в причины которого они не собирались. Ожидать объективной информации от них было невозможно. Пири догадывался, что читатели газет рано или поздно придут к такому же выводу. Следовало придумать что-то еще. 

И в печати одно за другим стали высказываться сомнения относительно всей предшествующей деятельности Кука. Например, конюх из аляскинской экспедиции Кука (но не сопровождавший Кука к вершине) вдруг заявил, что нога его “шефа” не ступала на вершину Мак-Кинли. Однако требовалось найти свидетеля посолидней. Агенты Пири срочно бросились к Эду Бариллу, сопровождавшему Кука в этом восхождении, и вскоре тот подтвердил, что они с Куком так и не добрались до цели, вопреки тому, что он говорил в предшествующие годы. Недавно сторонники Кука в США обнаружили подозрительный чек и пришли к выводу, что лжесвидетельство Барилла обошлось Пири в 5000 долларов. Дальше – больше. На Кука обрушилось обвинение в краже авторства словаря английского миссионера на Огненной Земле (несмотря на то что на титуле книги стояло: “…составленный Томасом Бриджессои и подготовленный к печати Фредериком Куком”). Затем появилось “свидетельство” Данкла и Луза, объявивших, что Кук нанял их за плату для подготовки фальсифицированных наблюдений при походе к полюсу, и т.д. и т.п. 

Завершением стало “признание” Кука в журнале “Хэмптонс” в 1910 году: “У меня нет абсолютной уверенности, что я дошел до полюса. Это заявление может показаться поразительным, но я готов удивить мир, если тем самым могу отстоять свое честное имя… Я признаю, что подвиг Пири, которому он посвятил всю свою жизнь, заслуживает признания. Я никогда не ставил под сомнение заявление Пири об открытии им Северного полюса, не сомневаюсь в этом и сейчас. Я никогда намеренно не пытался украсть принадлежащей ему по праву славы” и т.д. 

Спустя несколько лет корректор журнала раскрыла обстоятельства появления столь странной публикации: “Мы разрезали гранки и вставили текст… Это признание было продиктовано мне заместителем редактора. Я тогда была полностью уверена, что “признание” сделано с ведома доктора Кука”. Можно и дальше приводить примеры подобного рода, характерные для происходившей “дискуссии”. 

Среди представителей науки сторонников Пири было немного (этнограф В. Стефанссон, геолог У. Г. Хоббс, университетский преподаватель Д. Мак-Миллан), большая часть известных полярников держали сторону Кука (включая норвежца Свердрупа, датчанина Миккельсона, американцев Грили, Фиала и многих других, в том числе и Амундсена).

Точка зрения русских полярников

На заседании Русского географического общества его вице-президент Ю. М. Шокальский отметил, что оба американца собрали в своих маршрутах определенное количество географической информации, но вместе с тем с поздравлениями решено было повременить. Глава московских географов Д. Н. Анучин посчитал спор скорее спортивным, чем научным. В одном из русских изданий того времени отмечалось, что “спор о полюсе не соответствует научному достоинству… Было бы лучше, если бы американцы подождали доказательств… и мнения на этот счет ученых, которые сумеют лучше разобраться, на чьей стороне правда”. Как показало будущее, такая позиция оказалась единственно правильной. 

Но поражение в споре с Пири в Америке имело для Кука самые тяжелые последствия. Он оказался изгоем в обществе, и, когда его дела в нефтяном бизнесе в Техасе показались властям подозрительными, его осудили на 15 лет якобы за попытку продажи участков, лишенных нефти и газа. На самом деле эти участки позже принесли новым владельцам миллионы. Амундсен не побоялся нападок американской прессы и посетил полярника в тюрьме. Кука освободили из тюрьмы в 1930 году. Десять лет спустя его полностью реабилитировали. Произошло это за несколько месяцев до смерти. Пири умер на двадцать лет раньше от болезни, диагноз которой Кук установил еще в Арктике. 

“Другие по живому следу пройдут твой путь…”

Эти слова Бориса Пастернака с полным основанием можно отнести к судьбе Ф. А. Кука, когда на рубеже 40-50-х годов ХХ века арктические исследования наших и американских ученых охватили ту часть Арктики, где проходили маршруты Кука и Пири. Сенсация не замедлила последовать … 

Наши полярники провели широкую программу наблюдений, высаживаясь с самолета в пунктах наблюдений. Затем они вернулись к идее дрейфа на морском льду, опробованной папанинцами в 1937-1938 годах. Американцы предпочитали изучать так называемые дрейфующие ледяные острова, которые намеревались в случае возникновения третьей мировой войны использовать в качестве “непотопляемых авианосцев”. Эти “острова” толщиной 30-40 метров (обычный дрейфующий лед в океане раз в десять тоньше) отличались не только повышенной прочностью, но и характерной волнистой поверхностью, хорошо заметной с воздуха. В процессе многочисленных ледовых разведок специалисты легко научились отличать этих “ледяных монстров” от обычных дрейфующих льдов. Некоторое время загадкой оставалось их происхождение. Но вскоре американцам и канадцам повезло: они обнаружили ледники примерно с теми же внешними признаками у северного побережья канадского Арктического архипелага, причем очертания одного из островов точно вписывались в край ледника, повторяя в деталях его изгибы. Так удалось установить место рождения дрейфующих ледяных островов, которые описал Кук в своем маршрутном дневнике на 88-м градусе с.ш., – это был первый (но не последний) неожиданный сюрприз из прошлого! В акватории Северного Ледовитого океана, тяготеющей к канадскому Арктическому архипелагу, в 1950-1951 годах дрейфовала на морском льду наша станция СП-2 под руководством известного полярника Михаила Михайловича Сомова, а в 1952-1954 годах – американская станция на ледяном острове Т-3 во главе с Джозефом Флетчером, тогда полковником ВВС США (со временем он стал видным аналитиком-геофизиком процессов, протекающих в высоких широтах). Он-то первым и сделал важное заявление: “Я считаю невозможным поверить, что доктор Кук лгал. Описание его путешествий является честным и точно обоснованным. Для него было бы невозможным сфабриковать рассказ на основе его знаний ледовых условий и дрейфа льда в Арктическом бассейне”. Новая информация заставляла пересмотреть некоторые события прошлого. 

Первым предсказал систему дрейфа по маршрутам Кука и Пири еще лейтенант Александр Васильевич Колчак (известный лидер Белого движения во время Гражданской войны). Его статья появилась в отчетных трудах Русской полярной экспедиции 1900-1903 годов под начальством Эдуарда Васильевича Толля, участником которой он был. 

Наблюдения и оценки по результатам дрейфов, сделанные М. М. Сомовым и Д. Флетчером, предвидение А. В. Колчака и непосредственные наблюдения Кука совпадали самым удивитель ным образом! По объективным законам развития науки “униженный и оскорбленный” Кук был обречен на почетную реабилитацию по совокупности природных показателей – о них-то и пойдет речь ниже.

Природная система в системе поисков истины

Понятие “природная система” объясняется так: совокупность природных взаимосвязей, характерных для конкретного природного объекта или территории. Для канадско-американской части Центрального Арктического бассейна – это круговая система дрейфа льдов (а вместе с ними и “ледяных островов”, оторвавшихся от шельфовых ледников северного побережья канадского Арктического архипелага) по направлению часовой стрелки с центром, по мнению Колчака, в районе 82-85-го градуса северной широты и 170-180-го градуса западной долготы. Любой ученый позавидовал бы его предвидению. Для нас важно, что все события маршрутов Кука и Пири “привязаны” к этой системе в строгой последовательности. Оставив мыс Свартенвог 18 марта, четыре дня спустя Кук должен был выйти к Большой полынье, там, где она находится на современных космических снимках. Образование ее связано с разницей в скорости течений вблизи побережья и в открытом океане на кромке шельфа. 

Продолжая путь на север, Кук оказался в зоне интенсивного течения – южной ветви указанной круговой системы, которое сносило его к западу, судя по отчетной карте (а не к востоку, как утверждал Пири после экспедиции 1905-1906 годов), – это во-первых. Во-вторых, течение вызвало интенсивные подвижки льда, разрушившие его иглу 25 и 28 марта. Вместе с этим течением дрейфовал и “ледяной остров”, который Кук принял за сушу, назвав в честь своего спонсора Землей Брэдли. Таких проблематичных земель за двести лет в разных частях Арктики накопилось не менее “чертовой дюжины”. Далее отмеченные природные явления прекращаются: Кук со своим отрядом оказался в спокойной застойной зоне кругового дрейфа, где подвижки сравнительно реже и ледовые поля больше и спокойней. 

С выходом на 88-й градус северной широты (Кук правильно отметил: “дрейф льда незаметно отбрасывал нас к востоку”) произошло нечто непредвиденное, поскольку в ту пору это явление – направление дрейфа – не было известно. Предоставим слово самому Куку на основе его сохранившихся полевых записей: “12 апреля… Мысли о возвращении… Очень тяжелый лед, напоминает материковый… 13 апреля… Все тот же тяжелый, похожий на глетчерный лед (т. е. ледникового происхождения, независимо от того, находится ли он на суше или плавает в море.), причем в конце дневного перехода ситуация изменилась: “Торосы высотой 15-20 футов… Лед изменяется. Расселины”. Он отмечает другие важные детали: “За двое суток мы прошли от 87 до 88 параллели по льду, вовсе лишенному торосов и линий сжатия. Нельзя было установить.. . на каком льду, морском или материковом, мы находились. Барометр не указывал на какое-либо значительное повышение местности, однако лед имел прочную волнистую поверхность глетчера… Вода, которую мы получали из этого льда, была пресной”. Так что Кук не только правильно описал особенности дрейфующего “ледяного острова”. Опередив на сорок лет выводы последователей, располагавших гораздо более обширным материалом наблюдений, он правильно установил ледниковое происхождение очередного полярного феномена дрейфующего “ледяного острова”! 

Самое интересное из наблюдений Кука на полюсе, на наш взгляд, – сведения об осадконакоплении, точнее, снегонакоплении. Он описал строение снега в шурфе глубиной 15 дюймов (37 сантиметров) с чередованием ледяных прослоек (свидетельств вторжения теплых циклонов с юга) и горизонтов разрыхления с характерным кристаллическим снегом. Чтобы получить величину снегонакопления на полюсе (в пересчете на воду), достаточно умножить приведенную глубину зимнего снега на его плотность. Кук этими определениями не занимался. Однако с тех пор результаты исследований подобных шурфов в приполюсном районе вместе с определениями плотности приводились сотни, а может быть, тысячи раз. Если на этой основе попытаться определить количество осадков в шурфе Кука, то полученная величина совпадет с последними данными на картах из атласа Арктики. Можно не удивляться отдельным совпадениям качественных характеристик природных явлений в высоких широтах Арктики, но когда подобное происходит уже на количественном уровне (причем в строгой взаимосвязи), любые сомнения отступают, сменяясь уверенностью в достоверности наблюдений Кука, даже в той области, где он не был специалистом. 

Естественно, что при возвращении происходило повторение наблюдавшихся явлений, но в обратном порядке: “30 апреля. Нас относило на восток со все возрастающей скоростью… Чтобы скомпенсировать этот дрейф, мы продвигались на юг, немного отвернув к западу”. затем они встретились с “очень тяжелым гладким волнистым льдом, но не заторошенным, как на юге”, то есть пересекли “ледяной остров”, описанный на пути к полюсу, и т.д. 

Стало понятно, почему на обратном пути, например, он не обнаружил Земли Брэдли: “ледяной остров” за два месяца сдрейфовал примерно на сотню миль и оказался за пределами видимости. 

Целиком полагаясь на ошибочный вывод Пири о направлении дрейфа, Кук на протяжении трех недель не мог проконтролировать свое положение астрономическими наблюдениями, в которых он определял как широту, так и долготу. В результате он пересек широту мыса Свартенвог, где оставил склад продовольствия, на 72 километра западнее – иного и быть не могло при западном направлении дрейфа на южной ветви описанной выше круговой системы дрейфа. 

Перечень можно было бы продолжать, но вывод остается вполне определенным: даже ошибаясь, Кук не лгал. Каждый раз он находил выход из самой отчаянной ситуации. Информацию, которую его противники в свое время воспринимали как сказки в духе Мюнхаузена, подтвердили современные исследования. Неудивительно, что сейчас уже не находится серьезных историков Арктики, сомневающихся в результатах наблюдений. 

Что касается Пири, то с оценкой его достижений дело обстоит сложнее. Во-первых, по сравнению с Куком его книги-отчеты содержат значительно меньше природной информации, и, таким образом, возможность контроля путем сравнения с позднейшими данными практически отсутствует. Во-вторых, его низкие штурманские способности (особенно проявившиеся в 1906 году) делают реальность достижения полюса в 1909 году достаточно маловероятной, прежде всего из-за использованной методики наблюдений. Ведь он оценивал свое местоположение лишь по широте, полагая, что поход к полюсу проходил строго по меридиану мыса Колумбия. С учетом дрейфа это просто невозможно, как и возвращение к указанному мысу по собственным следам. То, что он считал убедительным доказательством, стало самым уязвимым местом. 

Время, как и следовало, расставило все точки над “i”. Спор между истинным исследователем и честолюбцем закончился в пользу человека, который был выше простого стремления к славе. И этот пример может послужить уроком на все времена.

Литература

• Корякин В. С. Фредерик Альберт Кук. – М.: Наука, 2002.
• Кук Ф. Мое обретение полюса. – М.: Мысль, 1987.
• Пири Р. Северный полюс. – М.: 1948.
• Райт Т. Большой гвоздь. – Л.: Гидрометиздат, 1973.

Доктор географических наук В. КОРЯКИН, почетный полярник.

Источник: “Наука и жизнь”  № 7, 2007 год.

Александр Андреевич Баранов

Рассказ о людях удивительной судьбы, невероятного мужества и силы, первопроходцах, о настоящих титанах, незаслуженно забытых своей родиной.

Когда Пушкин в Кишиневе узнал от Павла Пестеля о смерти Александра Баранова, он написал в своем дневнике: “Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека…”

Этот необыкновенный человек познал нашу землю во всем ее многообразии — от голубых льдов Чукотки до коралловых рифов Гавайских островов, от родного Каргополя до сумрачных индейских лесов Аляски. Блистательная и трудная жизнь!

Баранов дружил с королями цветущих земель в Океании и с индейскими вождями Северной Калифорнии. Владетель Сандвичевых островов дарил ему драгоценную мантию, в которой ходили только гавайские короли. Индейский вождь Котлеян, прощаясь с Барановым, плакал как ребенок, а суровые капитаны-пираты Ост-Индской компании плыли из Калькутты к берегам Аляски иногда только для того, чтобы увидеть в Ново-Архангельске сказочного Баранова.

…Баранов не знал, что такое страх, отличался железной выносливостью и терпением. Родился он в 1746 году (американские исследователи считают годом рождения А. А. Баранова 1747 г.) в маленьком, но древнем и славном городе Каргополе, у синего озера Лача. О детстве и юности Баранова сведений не сохранилось.

История его замечательной жизни начинается для нас с 1780 года, когда он переселился из Каргополя в Иркутск. Баранов занимался там торговлей, обменивая с чукчами и коряками порох, чай и муку на меха и моржовую кость. Но в этом деле ему не повезло, и он разорился. В Охотске Баранов повстречался с “Колумбом Российским”, мещанином города Рыльска Григорием Шелеховым, осваивавшим Алеутские острова. Григорий Иванович и раньше звал Баранова к себе — служить в Русской Америке, но тот не соглашался. На этот раз, 15 августа 1790 года, ему пришлось принять это предложение.

Написав прощальные письма родным, Баранов отправился в путь. Он сел на утлый шелеховский корабль и пустился к берегам Нового Света (корабль “Три святителя” отправился в плаванье 19(30) августа 1790 года).

Коренастый, плотный, белокурый, Александр Баранов выделялся, несмотря на малый рост, из толпы своих верных спутников. Он взял с собой из Охотска около двухсот бесстрашных искателей, в том числе своего помощника, мещанина из сухонского города Тотьмы — Ивана  Кускова,  будущего героя Русской  Калифорнии.

Из письма Баранова об этом походе — пожелтевших бумаг 1790 года, найденных в Вологде,— мы узнаем, что галиот русских потерпел бедствие на пути к алеутскому острову Кадьяку. Баранова и его спутников выбросило на остров Уналашку. Они остались почти без одежды и припасоз. Баранов не потерялся и, лишившись судна, стал устраиваться на зимовку в неведомой стране. Среди мерцания снегов и льда, в багряном зареве алеутских вулканов жили русские люди в земляных юртах, ели коренья, травы и гнилую китовину.

Всю зиму 1790 года Александр Баранов провел на Уналашке. Страдая от лихорадки, он, однако, терпеливо вел дневник, собирал коллекции — шкурки животных, растения, окаменелости, писал донесения Шелехову. Кроме того, он послал русских людей в кожаной байдаре на исследования к берегам Русской Америки, приказав своим посланцам составить подробные карты новой страны. И при этом велел своим людям зорко смотреть, не бродит ли в Беринговом море обшитое медью судно иноземного морского разбойника Кокса. Нельзя позволить пиратам бить бобров близ островов, открытых русскими!

Только в следующем, 1791 году Баранов добрался до столицы Русской Америки на алеутском острове Кадьяк близ Аляски. И вскоре искусный барановский мореход Бочаров, когда-то побывавший в тропических водах, составил для Баранова карты побережья Северо-Западной Америки. Через год Александр Баранов вбил в мерзлую кадьякскую землю в Павловской гавани сваи первой русской деревянной крепости. Затем он обошел на кожаной байдаре вокруг всего Кадьяка, чтобы посмотреть, как русские открыватели расставляют на побережье Американского материка железные доски с надписью: “Земля Российского владения…” Тогда же Баранов получил первые письма от Шелехова из Охотска.

В Чугацкий залив как-то нечаянно забрел мореход из Ост-Индской компании, британец Мур. Он с удивлением увидел русских поселенцев, прочно утвердившихся на холодных берегах Северной Америки. Баранов оказал мореходу рыцарское гостеприимство. Мур, вернувшись в Ост-Индию, наверное, рассказывал о чудесах Аляски: русские не только хорошо и прочно живут в ней, но и строят корабли. В новой корабельной гавани Баранов сам конопатил корабельные днища, самолично изобрел обмазку для судов, добывал скипидар, плавил первое железо из руд Кадьяка и Кенайской губы. “…Железные руды,— писал он Шелехову,— отысканы в довольном количестве и для опыта железо сковано, а поэтому и открыта надежда завести железные заводы с пользою для отечества…” В 1795 году Баранов открыл на Аляске каменный уголь и сам испытал его.

Помимо всех этих дел, Баранов работал над “Топографическим описанием здешних мест”.

Безвременная смерть Григория Шелехова крайне огорчила Баранова, но он не опустил рук. Русские топоры продолжали стучать на берегах аляскинских заливов, и на суровых землях Северо-Западной Америки один за другим поднимались крепкие крепостные бастионы, сложенные из бревен исполинской сосны. Вскоре Александр Баранов с четырнадцатью русскими промышленниками и шестью женщинами основали славный город Ситху на острове близ самой “матерой Американской земли”. Исполнилось пророчество Сумарокова: “За протоком океана Росска зрю американа”.

Несмотря на то что индейский вождь Ситхи Скаутлельт сам продал Баранову землю под постройку города, мореходы Ост-Индской компании забили тревогу. Еще в 1800 году они распустили слухи об иноземном военном фрегате, который якобы должен прийти, чтобы разгромить поселения Русской Америки. Баранов спокойно выслушал это известие и отправил на реку Медную храброго русского охотника — для открытий в глубине Аляски. Ост-индские пираты и завистники тревожились и кричали о “русских кознях”. Неукротимая энергия Баранова вызывала зависть, тревогу и озлобление. Еще бы! Когда ученик и спутник Кука Ванкувер приходил на север Тихого океана для географических исследований, простые русские охотники-барановцы Пуртов и Куликалов давали ему различные научные сведения: Аляску они знали лучше, чем кто-либо другой. Девяносто русских храбрецов ходили в пустынях Аляски, отыскивая проход по суше и ледяному морю к Баффинову заливу. Барановец Швецов в байдарке из шкуры морского льва плавал с Кадьяка в никем не исследованные области Калифорнии.

Баранов укрепил Кадьяк и поставил на нем пушки. Но враги не дремали. Ост-индский мореход Барбер, известный пиратскими выходками, высадил в 1802 году на острове Ситха шесть матросов, якобы за “бунт” на корабле. Их взяли на работу в русский город. Вскоре эта челядь пирата подняла в Ситхе резню. Подкупив индейских вождей оружием, ромом и безделушками, барберовские лазутчики напали на Ситху. Шесть морских разбойников подожгли кровли города. Страшную новость рассказал Баранову… сам Барбер! Пират нагло появился у острова Кадьяка, выставив двадцать пушек с борта своего корабля — “Юникорн”. Но, побоявшись связываться с Барановым, он ушел на Сандвичевы острова — торговать с гавайцами добром, награбленным в Ситхе. А на пожарище в Ситхе в то время валялись оскальпированные тела русских переселенцев! Сжав зубы, Баранов стал дожидаться времени, когда можно будет вернуть Ситху.

Затем наступил год торжества Баранова. Он узнал, что из Кронштадта вышла в море первая русская кругосветная экспедиция, и с нетерпением ожидал прихода “Невы” в Русскую Америку, занимаясь в то же время строительством целой флотилии кораблей. А когда пришла “Нева”, Баранов двинулся к Ситхе и, возглавляя десант, вновь занял остров и заложил на нем недалеко от крепости, разоренной Барбером, новый город — Ново-Архангельск.

В 1807 году русские привезли Баранову привет от владетеля Сандвичевых островов Томи Оми, будущего гавайского короля Камемаха I. С тех пор началась друж¬ба Баранова с населением коралловых Гавайских островов. От алых рифов залива Гонолулу до острова Шарлотты, от Бостона до устьев Колумбии — всего за каких-нибудь пять лет — стало известно имя правителя Русской Америки.

Банкир Астор в Нью-Йорке, посылая к Баранову своих мореходов, с тревогой присматривался к росту русской торговли на Тихом океане.

А Баранов между тем неустанно трудился над исследованием Аляски и сопредельных стран. Кругосветные экспедиции вызвали ценнейшие открытия в самом сердце Океании. Русская Америка торговала с Кантоном, Нью-Йорком, Бостоном, Калифорнией, Гавайями. Старые шелеховцы распевали по праздникам сочиненную Барановым песню “Ум российский промыслы затеял…” — гимн русскому бесстрашию.

На пустынный, скалистый берег чуть севернее залива Сан-Франциско, как говорилось уже, проник Иван Кусков и основал на берегах реки, названной им Славянкой, русскую крепость — форт Росс; русские люди посещали Гавайи и устья Колумбии, Манилу и берега индейских рек. Гавайский король подарил Баранову цветущие участки на Сандвичевых острозах. В годы расцвета Русской Америки Баранов не успевал принимать в Ситхе гостей. Огромная гавань была полна кораблей. А суровый правитель, окруженный седыми шелеховцами, героями вроде приказчика Федора Шемелина, жил в Ситхе, в доме с крепкими стенами и растил сына и дочь, рожденных ему индианкой. На стене в его покоях висели портрет Суворова и панцирь, в котором ходил раньше Баранов, подобно Ермаку. Он завел в Русской Америке школы, библиотеку, музей, верфи, основал крепости, спустил на воду русские корабли.

Но у Баранова было много врагов.

Чиновники Русской Америки травили его всю жизнь, не в силах простить ему простого происхождения, ума и кипучей энергии. Баранова постоянно преследовали ложными доносами, клеветой и скрытыми интригами. Наконец в 1818 году враги распустили слух, что Баранов “наживается” на делах Русской Америки и поэтому не представляет отчетов Российско-Американской компании в Петербург.

Кругосветный мореплаватель Гагемейстер получил секретное задание — сместить Баранова и принять от него Русскую Америку. Седой герой Аляски не смог перенести этого удара. Возвращаясь в Россию на корабле “Кутузов”, он заболел и слег в постель, но нашел еще в себе силы, чтобы выйти на спардек, когда корабль проходил Сандвичевы острова, и взглянуть на вершину гавайского вулкана Мауна-Лоа. На Яве Баранову стало совсем плохо. Отклонив приглашение гавайского короля, который звал его к себе — провести старость под пальмовыми кровлями Полинезии, он лежал почти без сознания в грязной комнате дешевой батавской гостиницы и бредил снегами отчизны.

Умер Баранов 16 апреля 1819 года, недалеко от острова-вулкана Кракатау, на главном пути кораблей, идущих из Индийского океана в Тихий.

Памятник Александру Баранову, Аляска, Ситха

Тело героя Русской Америки с пушечным ядром, привязанным к ногам, опустилось на дно тропического моря. Так и не пришлось Баранову увидеть родины, занесенного снегами Каргополя, откуда он, блуждая по свету, пришел на суровые просторы Тихого океана.

После смерти Баранова выяснилось, что он сберег для родины огромные средства и что наличный капитал Русской Америки в несколько раз превосходит все размеры, о которых только могли думать.

Баранов умер нищим, его бескорыстие и самопожертвование изумили даже его врагов. Удивительная личность Баранова не могла быть оценена по настоящему его современниками. Только великий Пушкин смог увидеть в нем незаурядного человека и гражданина.

А. М. Горький считал Баранова воплощением русской смелости, ума и размаха. В 1935—1936 годах великий русский писатель, узнав о находке писем Баранова и Шелехова в Вологде, проявил огромный интерес к личности правителя Русской Америки и всемерно поощрял предпринятые поиски утраченных архивных материалов о Шелехове, Баранове, Хлебникове и других “Колумбах Российских” — бесстрашных самородках, открывавших и изучавших далекие страны.

Личность Баранова стала легендарной на Аляске. Его именем назван остров, река, озеро, музей в Кадьяке, гостиница в нынешней столице Аляски — Джуно. В одном из старейших городов Аляски — Ситке (бывший Новоархангельск, основанный Барановым в 1799 году) его имя видно почти всюду: улица, школа, мемориальный холм, торговая фирма, магазин — везде Баранов! Это имя известно каждому культурному американцу: ведь Баранов стал не только частью истории русского освоения Дальнего Востока и Америки, но и частью истории США, истории русско-американских отношений (но к сожалению, очень мало кто помнит о Баранове на его родине, в России).

15 октября 1989 года в Ситке был открыт памятник талантливому предпринимателю и дипломату. “Мы можем жить в мире и согласии в этом крае”, — эти слова А. А. Баранова начертаны на постаменте. Инициатива создания памятника принадлежит деловым и общественным кругам Ситки, которые дорожат русским историческим наследием. На родине Баранова его имя носит набережная р. Онеги. В августе 1990 года Каргополь посетила делегация Исторического общества г. Ситки.

Источник: Сергей Марков “Вечные следы. Книга а землепроходцах и мореходах”.

Дополнительные источники о Баранове:

• сайт “Командор Резанов”
• Правитель русской Америки Александр Андреевич Баранов
• Когда родился Александр Андреевич Баранов?
• Википедия

Некоторые события жизни Александра Баранова по разному описаны в разных источниках. Но наибольшее доверие у меня вызывает как раз текст Сергея Маркова, так как именно Марков обнаружил и исследовал архивы самого Баранова, т.е. работал непосредственно с первоисточниками.

Scanning & written by gavrilaf

Архитекторы Победы

Небольшие истории, иногда смешные, демонстрирующие малоизвестные и неожиданные аспекты личностей выдающихся советских (и не только) полководцев.

Иосиф Виссарионович Сталин

Верховный главнокомандующий обладал весьма своеобразным чувством юмора.

С операцией «Кутузов» у меня связаны очень неприятные воспоминания личного плана. В один из дней ее, явившись вместе с А. И. Антоновым на обычный доклад в Ставку, я, как всегда, разложил на столе карты по каждому фронту в отдельности и одну сводную. Доклад несколько затянулся, но проходил в спокойной обстановке. Так как тут же следовало решить ряд вопросов по использованию танков, И. В. Сталин пригласил Я. Н. Федоренко. Тот вошел и, не дожидаясь конца нашего доклада, стал раскладывать свои ведомости, справки, списки и другие документы поверх моих карт. Отвечая на вопросы Верховного Главнокомандующего, Яков Николаевич не всегда сразу находил нужные данные, перекладывал бумаги с места на место, выложил на стол и свой видавший виды портфель, чего мы никогда не делали.

Когда с докладом по обстановке все было закончено, я сложил карты и, перед тем как покинуть кабинет Верховного, еще раз, по выработавшейся уже привычке, внимательно осмотрел стол. Там оставались только документы Федоренко.

В Генштабе, как всегда, меня дожидались начальники направлений и отделов. По приезде из Кремля я немедленно же возвращал им все их документы и давал короткие указания, что нужно сделать. На этот раз, однако, два начальника своих карт не получили — в моем портфеле их не оказалось, в том числе самой главной — сводной.

Первой мелькнула мысль о том, что карты случайно захватил Федоренко. Звоню по телефону. Выясняется, что из Кремля он уже возвратился, но с документами еще не разобрался.

— Анатолий Алексеевич! — обратился я к Грызлову.— Срочно выезжайте к Федоренко, вместе с ним осмотрите все его хозяйство вплоть до сейфа. Может быть, карты там. Грызлов помчался, а я звоню к Поскребышеву. Прошу его посмотреть, не осталось ли чего-либо из наших документов в кабинете Верховного. Нет, говорит, стол там чистый, и все разошлись.

Грызлов тоже вернулся ни с чем: у Якова Николаевича карт наших не оказалось. Доложил о пропаже Антонову. Тот посоветовал Верховному пока не докладывать, может быть, карты найдутся. В тот же день вторично поехали в Ставку, и, как условились, о происшествии — ни слова. Сталин тоже ничего не сказал. Вернулся в Генштаб. Тут — никаких перемен: карты как в воду канули. Теперь у меня не осталось никаких сомнений в том, что они у Сталина. Ведь, кроме Ставки, я никуда не отлучался. Дольше молчать было нельзя. На следующий день во время очередного доклада у Верховного я улучил удобный момент и твердо сказал:

— Товарищ Сталин, сутки назад мною оставлены у вас две карты с обстановкой. Прошу вернуть их мне.

Тот сделал удивленный вид:

— Почему вы думаете, что они у меня? Ничего у меня нет.

— Не может этого быть,— настаивал я.— Мы нигде, кроме Ставки и Генштаба, не бываем. Деться картам некуда. У вас они.

Сталин ничего на это не ответил. Вышел из кабинета в комнату отдыха и возвратился с картами. Он нес их, держа за угол, в вытянутой руке и, встряхнув, бросил на стол.

— Нате, да впредь не оставляйте… Хорошо, что правду сказали…

Об этом случае никогда более ни в Ставке, ни в Генштабе никто не вспоминал. Да и надобности в том не было. Он и без того послужил для меня предметным уроком на долгие годы.

…………………

…По давно заведенному порядку перед хозяином стола стоял удлиненной формы красивый хрустальный графин с бесцветной жидкостью и запотевшими боками.

И. В. Сталин перед ужином обычно выпивал одну-две рюмки коньяку, а потом пил только сухое грузинское вино, наливая его из бутылок, этикетки на которых были отпечатаны на машинке. Наполнит бокал на три четверти вином, а остальное, не торопясь, добавит из хрустального графина.

Первое время я, бывая на даче, внимательно наблюдал за всем окружающим и сразу приметил графин. Смешно, конечно, но меня заинтересовало, что в нем. И я подумал: «Какая-то особая водка, чтобы добавлять к вину для крепости. Вот попробовать бы при случае!» Долгое время затея эта не удавалась, поскольку место мое было довольно далеко от графина. В тот злополучный вечер я опоздал к столу, так как задержался в соседней комнате у телефона — наводил по указанию И. В. Сталина справку о положении на одном из фронтов. Когда вернулся в столовую и доложил, все уже сидели за столом и обычное мое место было занято. Сталин, заметив это, жестом указал на свободный стул рядом с собой. Ужин затянулся. Разговор, как всегда, шел о фронтовых делах. Каждый сам себя обслуживал — когда нужно было, шел к боковым столикам за очередным блюдом.

«Ну, — думаю, — уж сейчас я эту водку попробую…» Когда Сталин, как и все, встал, чтобы сменить тарелку, я быстро схватил заветный графин и налил полную рюмку. Чтобы соблюсти приличия, дождался очередного тоста и выпил… Вода! Да какая холодная… Получился конфуз: хоть я и быстро сообразил, что к чему, и даже закусил, как другие, все же, видимо, не смог скрыть своего удивления.

Хозяин с затаенной усмешкой, прищурившись, посмотрел на меня и немного погодя спросил тихо, чтобы никто не слышал: «Как, крепкая?» Кровь бросилась мне в лицо — так стало стыдно: весь вечер я чувствовал себя неважно и клял свое неуместное любопытство.

Несколько отрывков ниже в очередной раз напоминают об удивительно аскетизме людей того времени, в том числе и самого Сталина. Абсолютно немыслимая и непонятная черта для нынешних власть имущих.

Обед у Сталина, даже очень большой, всегда проходил без услуг официантов. Они только приносили в столовую все необходимое и молча удалялись. На стол заблаговременно выставлялись приборы, хлеб, коньяк, водка, сухие вина, пряности, соль, какие-то травы, овощи и грибы. Колбас, ветчины и иных закусок, как правило, не бывало. Консервов он не терпел. Первые обеденные блюда в больших судках располагались несколько в стороне на другом столе. Там же стояли стопки чистых тарелок.

Сталин подходил к судкам, приподнимал крышки и, заглядывая туда, вслух говорил, ни к кому, однако, не обращаясь:

— Ага, суп… А тут уха… Здесь щи… Нальем щей,— и сам наливал, а затем нес тарелку к обеденному столу.

Без всякого приглашения то же делал каждый из присутствующих, независимо от своего положения. Наливали себе кто что хотел. Затем приносили набор вторых блюд, и каждый так же сам брал из них то, что больше нравится. Пили, конечно, мало, по одной-две рюмки. В первый раз мы с Антоновым не стали пить совсем. Сталин заметил это и, чуть улыбнувшись, сказал:

— По рюмке можно и генштабистам.

Вместо третьего чаще всего бывал чай. Наливали его из большого кипящего самовара, стоявшего на том же отдельном столе. Чайник с заваркой подогревался на конфорке. Разговор во время обеда носил преимущественно деловой характер, касался тех же вопросов войны, работы промышленности и сельского хозяйства. Говорил больше Сталин, а остальные лишь отвечали на его вопросы. Только в редких случаях он позволял себе затрагивать какие-то отвлеченные темы.

Отдых Верховного Главнокомандующего

И. В. Сталин почти не оставлял себе свободного времени. Он жил, чтобы работать, и не изменял привычке заниматься обычно до 3—4 часов утра, а то и позднее, а с 10-ти опять принимался за дело. Такого порядка он заставлял придерживаться и всех других людей, имевших к нему отношение, в том числе Генштаб.

Нам часто доводилось ездить в Кремль и на «ближнюю» дачу с докладами по различным вопросам обороны страны. Могу сказать, что в течение всей войны часов отдыха у Сталина было очень мало. Не много их было и после войны.

И. В. Сталин, кроме праздничных концертов и спектаклей, которые обычно устраивались после торжественных собраний, нигде не бывал. Домашним его «театром» были музыкальные радиопередачи и прослушивание грамзаписи. Большую часть новых пластинок, которые ему доставляли, он предварительно проигрывал сам и тут же давал им оценку. На каждой пластинке появлялись собственноручные надписи: «хор.», «снос.», «плох.», «дрянь». В тумбочке и на столике возле стоявшего в столовой громоздкого тумбообразного автоматического проигрывателя, подаренного И. В. Сталину американцами в 1945 году, оставлялись только пластинки с первыми двумя надписями. Остальное убиралось. Кроме проигрывателя имелся патефон отечественного производства с ручным заводом. Хозяин сам переносил его куда надо.

Нам, кроме того, была известна его любовь к городкам. Для игры в городки разбивались на партии по 4—5 человек в каждой, конечно из числа желающих. Остальные шумно «болели». Играли, как правило, 10 фигур. Начинали с «пушки». Над неудачниками подтрунивали, иной раз в озорных выражениях, чего не пропускал и Сталин. Сам он играл неважно, но с азартом. После каждого попадания был очень доволен и непременно говорил: «Вот так мы им!» А когда промахивался, начинал искать по карманам спички и разжигать трубку или усиленно сосать ее.

На даче не было ни парка, ни сада, ни «культурных» подстриженных кустов или деревьев. И. В. Сталин любил природу естественную, не тронутую рукой человека. Вокруг дома буйно рос хвойный и лиственный лес — везде густой, не знавший топора.

Невдалеке от дома стояло несколько пустотелых стволов без ветвей, в которых были устроены гнезда для птиц и белок. Это было настоящее птичье царство. Перед дупляным городком — столики для подкормки. Сталин почти ежедневно приходил сюда и кормил пернатых питомцев.

И как же Сталин умудрялся обходиться без машин за миллион долларов, Куршавелей и личной коллекции бесценных произведений искусства?

Новый Год у Сталина

В 23 часа вдвоем с Антоновым, как обычно, на его машине мы выехали, продолжая теряться в догадках о цели вызова. Ежедневные наши поездки на доклад к Верховному были, как правило, не в этот час, а на праздники нас никогда не приглашали. За годы войны мы и слово-то это забыли.

На даче у Сталина мы застали еще нескольких военных — А. А. Новикова, Н. Н. Воронова, Я. Н. Федоренко, А. В. Хрулева. Потом подъехал С. М. Буденный. Как выяснилось, нас действительно пригласили на встречу Нового года, о чем свидетельствовал накрытый стол.

За несколько минут до двенадцати все вместе прибыли члены Политбюро и с ними некоторые наркомы. Я запомнил только Б. Л. Ванникова и В. А. Малышева. А всего собралось человек двадцать пять мужчин и одна-единственная женщина — жена присутствовавшего здесь же Генерального секретаря Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти.

Сталин занял свое обычное место во главе стола. С правой руки, как всегда, стоял графин с чистой водой. Никаких официантов не было, и каждый брал себе на тарелку то, что ему хотелось. С ударом часов Верховный Главнокомандующий произнес краткое слово в честь советского народа, сделавшего все возможное для разгрома гитлеровской армии и приблизившего час нашей победы. Он провозгласил здравицу в честь Советских Вооруженных Сил и поздравил нас всех:

— С Новым годом, товарищи!

Мы взаимно поздравили друг друга и выпили за победоносное окончание войны в наступающем 1945 году. Некоторая скованность, чувствовавшаяся вначале, вскоре исчезла. Разговор стал общим. Хозяин не соблюдал строгого ритуала: после нескольких тостов поднялся из-за стола, закурил трубку и вступил в беседу с кем-то из гостей. Остальные не преминули воспользоваться свободой, разбились на группы, послышался смех, голоса стали громкими.

С. М. Буденный внес из прихожей баян, привезенный с собой, сел на жесткий стул и растянул мехи. Играл он мастерски. Преимущественно русские народные песни, вальсы и польки. Как всякий истый баянист, склонялся ухом к инструменту. Заметно было, что это любимое его развлечение.

К Семену Михайловичу подсел К. Е. Ворошилов. Потом подошли и многие другие.

Когда Буденный устал играть, Сталин завел патефон. Пластинки выбирал сам. Гости пытались танцевать, но дама была одна, и с танцами ничего не получилось. Тогда хозяин дома извлек из стойки пластинок «Барыню». С. М. Буденный не усидел — пустился в пляс. Плясал он лихо, вприсядку, с прихлопыванием ладонями по коленям и голенищам сапог. Все от души аплодировали ему.

Гвоздем музыкальной программы были записи военных песен в исполнении ансамбля профессора А. В. Александрова. Эти песни все мы знали и дружно стали подпевать.

Возвращались из Кунцева уже около трех часов ночи. Первая за время войны встреча Нового года не в служебной обстановке порождала раздумья. По всему чувствовался недалекий конец войны. Дышалось уже легче, хотя мы-то знали, что в самое ближайшее время начнется новое грандиозное наступление, впереди еще не одно тяжелое сражение.

Георгий Константинович Жуков

Что бы скрыть присутствие высшего командования на передовой от немцев, при радиообмене использовались вымышленные имена. Однажды это правило привело к забавному курьёзу.

… на пятый день операции решено было ввести в бои особую дивизию НКВД Пияшева. Г. К. Жуков возлагал на нее большие надежды, приказал иметь с Пияшевым надежную прямую телефонную связь и поручил мне лично вести с ним переговоры по ходу боя. Дивизию вывели в первый эшелон армии ночью. Атаковала она с утра южнее Крымской и сразу же попала под сильный удар неприятельской авиации. Полки залегли, произошла заминка.

Г. К. Жуков, присутствие которого в 56-й армии скрывалось под условной фамилией Константинова, передал мне:

— Пияшеву наступать! Почему залегли?

Я позвонил по телефону командиру дивизии:

— Константинов требует не приостанавливать наступления.

Результат оказался самым неожиданным.

Пияшев возмутился:

— Это еще кто такой? Все будут командовать— ничего не получится. Пошли его…— и уточнил, куда именно послать.

А Жуков спрашивает:

— Что говорит Пияшев?

Отвечаю ему так, чтобы слышал командир дивизии:

— Товарищ маршал, Пияшев принимает меры.

Этого оказалось достаточно. Полковник понял, кто такой Константинов, и дальше уже безоговорочно выполнял все его распоряжения.

Непреклонный нрав маршала Жукова хорошо всем известен. Его жёскую манеру вести боевые действия очень любят критиковать современные “гуманисты”, будто бы Жуков совсем не жалел солдат. Да, доля истины в этом есть. Но точно также Георгий Константинович не щадил и себя самого.

Не один раз довелось мне наблюдать и за работой Г. К. Жукова. Однажды мы возвращались из района Новороссийска и по пути поехали в 3-й горнострелковый корпус, которым командовал генерал А. А. Лучинский. Не доезжая 2—3 км до места назначения, мы попали под удар немецких самолетов. Можно было переждать опасный момент, использовать для укрытия заранее отрытые у дороги щели. Однако Георгий Константинович сидел на переднем «виллисе» и молчал. Водитель с надеждой на него поглядывал, а он лишь один раз, как обычно хмуровато, сказал ему: «Давай, давай». Движение продолжалось.

Во время наступления на Крымскую Г. К. Жуков и сопровождавшие его люди находились на НП командующего 56-й армией А. А. Гречко. Шла наша артиллерийская подготовка. Противник огрызался, и поблизости там и сям рвались с резким характерным звуком осколочные снаряды. Рваные куски металла пели не так уж высоко над головами тех, кто разместился в траншее. Георгий Константинович невозмутимо сидел на табурете рядом с командармом и в стереотрубу наблюдал за полем боя. Он задавал А. А. Гречко вопросы, спокойно выслушивал доклады, и никаких эмоций не отражалось на их лицах. Маршал несколько оживился лишь тогда, когда принесли термос с чаем.

Довелось мне быть с ним и на 2-м Белорусском фронте, когда готовилась операция «Багратион». Он приезжал к нам с командного пункта К. К, Рокоссовского, соседа слева, для контроля хода подготовки к операции в армиях главного направления. Маршал сначала заслушал решения командармов, проверяя их по картам, а затем отправился на НП соединений первого эшелона. В дивизии, получившей наиболее ответственную задачу, он добрался до наблюдательного пункта полка. Не доезжая метров ста пятидесяти до места полкового НП, все мы спешились. Г. К. Жуков потребовал от нас соблюдения полной маскировки и загнал всех в ход сообщения. Сам же шагал поверху, рассматривал местность, чтобы лично убедиться в правильности нашего выбора направления главного удара, удостовериться в целесообразности решения многих других вопросов предстоящей операции. На этом НП, как и на всех других, на расстоянии действительного огня противника он работал — заслушивал доклады командиров, давал указания и не проявлял никаких иных переживаний, кроме рабочих. Командир дивизии на одном из опасных переходов пытался предупредить маршала и сказал, где лучше остановиться, чтобы не быть под огнем. Маршал невозмутимо бросил ему в ответ: «В ваших советах не нуждаюсь». И пошел дальше.

Климент Ефремович Ворошилов

Климент Ефремович Ворошилов, как известно, еще в период гражданской войны выделялся мужеством, смелостью и храбростью. Эти его качества сохранились и снова проявились в период Великой Отечественной войны. Мне пришлось быть с ним на керченском плацдарме зимой 1944 г., когда готовилась операция по освобождению Крыма. Плацдарм был небольшой и насквозь простреливался огнем артиллерии противника, а значительная его часть находилась под действительным минометным и пулеметным огнем.

Жили мы в землянках, точнее, ночевали в них, а днем работали в войсках и на КП командующего Приморской армией, который располагался поблизости от нас. Климент Ефремович пребывал тогда в приподнятом настроении. Его буквально тянуло в войска, находящиеся в обороне в непосредственном соприкосновении с противником. Выезды маршала в первую линию войск были часто весьма рискованными. Он сам и сопровождавшие его генералы и офицеры подъезжали, например, на «виллисах» близко к переднему краю обороняющихся войск, что обычно никто не делал. Пять — десять минут спустя противник производил сильный минометный и артиллерийский налет по тому месту. Машины обычно успевали уже уйти, и все кончалось более или менее благополучно. Затем К. Е. Ворошилов и все сопровождающие шли по ходам сообщения, которые далеко не везде были в рост глубиной. Приходилось нагибаться, чего Климент Ефремович, конечно, не делал. Кое-где это сходило с рук, а в иных местах начинался огонь со стороны противника. Попав под обстрел, Климент Ефремович шутил и вел себя так, словно опасность доставляла ему особое удовольствие. Меня интересовала психологическая сторона такого поведения маршала, и я убедился, что это не был внешний прием, бьющий на эффект или в назидание другим. Убежден, что у Климента Ефремовича складывалось внутреннее состояние боевого возбуждения: он выслушивал доклады командиров, осматривал местность, беседовал с офицерами и солдатами, давал указания.

Ничем другим, кроме такого состояния, нельзя объяснить переправы Климента Ефремовича на катере через Керченский пролив на косу Чушка и обратно под артиллерийским огнем противника, тогда как можно было гораздо безопаснее пролететь на По-2 это расстояние на бреющем полете всего за пять минут. Однажды после очередного посещения переднего края мы, возвратившись, нашли на месте землянки К. Е. Ворошилова только яму, заваленную землей и бревнами. Оказалось, что в наше отсутствие снаряд угодил в нее. Маршал и не подумал перейти в более надежное убежище. Хотя после изгнания гитлеровцев в нашем расположении остались бетонные бункера, он приказал построить себе здесь же новую землянку, что и было сделано.

Мы не раз пытались отговорить Климента Ефремовича от некоторых чересчур рискованных предприятий. Он возмущался. «За кого вы меня принимаете?» — в повышенном тоне спрашивал он. Угрожал, что сделает все один без нас, советовал тем, кто боится, ехать в Варениковскую, где стояли тылы фронта и вагон представителя Ставки. Таков был К. Е. Ворошилов, и тут уж с ним ничего поделать было нельзя.

…………………

Из Москвы мы выехали в вагоне К. Е. Ворошилова. Климента Ефремовича сопровождали два помощника — генерал-майор Л. А. Щербаков и полковник Л. М. Китаев, кстати сказать, мои однокурсники по академии. Со мной, как обычно, ехал шифровальщик. На месте к нам должны были присоединиться еще несколько офицеров Генштаба.

Уже при первых беседах с Ворошиловым по пути на Кубань я имел возможность убедиться, что это очень начитанный человек, любящий и понимающий литературу и искусство. В его вагоне оказалась довольно большая и со вкусом подобранная библиотека. Как только мы исчерпали самые неотложные служебные вопросы и сели за ужин, Климент Ефремович поинтересовался, какие оперы я знаю и люблю. Мною были названы «Кармен», «Риголетто», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Борис Годунов», «Чио-Чио-сан».

— Эх, батенька,— засмеялся Ворошилов,— этого же очень мало.

И начал перечислять названия оперных произведений, о которых до того я даже не слышал.

— А кого из композиторов вы предпочитаете? — продолжал наступать Ворошилов.

Ответить на такой вопрос было нелегко. Я никогда не считал себя тонким знатоком музыки, хотя относился к ней далеко не безразлично, посещал и оперу и концерты. Вместе с моим другом Григорием Николаевичем Орлом, будучи еще слушателями Академии бронетанковых войск, мы подкопили денег и приобрели себе патефоны, а затем всю зиму добывали пластинки. В то время это было трудное дело. Почти каждое воскресенье поднимались спозаранок и отправлялись с одним из первых трамваев в центр города, чтобы занять очередь в каком-нибудь магазине, торговавшем записями оперных арий в исполнении Козловского, Лемешева, Михайлова, Рейзена или пластинками с голосами певцов оперетты Качалова, Лазаревой, Гедройца и других популярных тогда артистов. Очень нравились нам и романсы, народные песни, а также наша советская песенная музыка.

Рискуя оконфузиться перед К. Е. Ворошиловым, я тем не менее рассказал ему все это без утайки. Мой собеседник сочувственно улыбнулся и заметил только, что музыка всегда украшает жизнь, делает человека лучше.

«Экзамен» по литературе прошел более успешно. Я не только ответил на заданные мне вопросы по отечественной классике, но показал и некоторую осведомленность в отношении произведений западноевропейских писателей прошлого и современности.

По вечерам Климент Ефремович просил обычно Китаева читать вслух что-нибудь из Чехова или Гоголя. Чтение продолжалось час-полтора. Китаев читал хорошо, и на лице Ворошилова отражалось блаженство.

Перед нами образованный, интеллигентный человек, тонкий ценитель прекрасного, но одновременно с этим бесстрашный (временами даже слишком) военачальник. Совсем не похоже на карикатурные образы “красных быдлокомандиров”, которые так любят рисовать любители “России, которую мы потеряли”. В реальности же, советские полководцы никак не уступали генералам царской армии в общей образованности и культуре, но очевидно превосходили их как полководцы, чему доказательство Гражданская и Великая Отечественная война.

Василий Иванович Чуйков

Мне же пришлось быть у Василия Ивановича первым заместителем и начальником штаба. Первый раз это было, когда он занимал пост главнокомандующего советскими войсками в Германии, и вторично — когда он стоял во главе Сухопутных войск Советской Армии. Не стану говорить о его личном мужестве и храбрости. Но хочу отметить еще и такую черту этого незаурядного человека, как неуемная, кипучая энергия, благодаря чему он был в состоянии одновременно заниматься несколькими делами; мог работать день и ночь и, если надо, еще много дней и ночей, пока дело не будет доведено до конца.

В. И. Чуйков ухитрялся, например, одновременно руководить штурмом Познани и управлять войсками по расширению плацдарма на Одере, а от Познани до Одера ни много ни мало 160 км. И успевал в нужные моменты быть тут и там.

Вторым, пожалуй, важным штрихом его характера является принципиальность в каждом деле, при решении всех вопросов. Выполняя полученный приказ, он делает то, что подсказывает ему совесть, как он сам считает нужным и правильным, и отстаивает свою позицию. Нередко мне приходилось говорить Василию Ивановичу в связи с какой-либо проблемой, выдвинутой им: «Не поддержат эту нашу точку зрения в Генштабе».

«Пусть не поддерживают,— слышалось в ответ,— зато они будут знать, что мы ее имеем, а мы будем отстаивать».

Меня всегда поражал в нем какой-то, если так можно сказать, самобытный талант в познании вопросов, проникновении в самое их существо, в предвидении развития.

Через несколько дней после моего вступления в должность Василий Иванович рассматривал с авиаторами вопросы авиационного тыла. Я поразился его умению проникать в самый корень вопроса, находить слабые места и ставить специалистов в тупик своими вопросами. Он довел их до пота и дал дополнительное время на подготовку. «Где и как постиг он такие тонкости,— подумал я,— когда до этого ему, насколько я знал, не приходилось заниматься делами авиации?» Немного спустя рассматривались танковые вопросы, и опять повторилось то же, что и с авиаторами. Как бывший танкист, я сам неплохо разбирался в деталях дела и мог поэтому оценить всю глубину практических познаний Василия Ивановича…

На учениях Василии Иванович — мастер создания сложных ситуаций и неожиданных приемов обучения. Например, заслушивая, допустим, какого-то командира, он на половине доклада его останавливает и говорит: «Пролетевшим осколком снаряда вы тяжело ранены. Вы чудом остались живы. В командование вступает ваш заместитель». Заместитель, понятно, иногда и не находится здесь, рядом, не знает, о чем шла речь, а командир между тем отправлен в автобус или палатку и не может своему заму ничего передать. Начинается «посвящение непосвященного»… И уж в следующий раз можно ручаться, что на учениях такой заместитель будет все знать не хуже командира. Когда Василий Иванович проводил учения, то все знали, что мосты через водные преграды будут «разрушены» и по ним переправиться он не даст. Хорошо подготовленный командный пункт обязательно попадет под «бомбежку» авиации, и всем его обитателям придется уходить на запасный КП, который, как иногда бывает на учениях, готовят больше для вида, а не для работы. А маршал заставит на нем работать без условностей.

Прямо скажем, работать с ним было трудно. Он держал всех постоянно в напряжении. Но я горжусь тем, что, работая с ним дважды (причем второй раз по его желанию), заслужил его признательность и нашел в лице Василия Ивановича не только талантливого военачальника, но и старшего товарища, у которого есть чему поучиться и на которого всегда можно опереться.

Фельдмаршал Монтгомери

Вскоре после войны было решено пригласить в нашу страну с официальным визитом фельдмаршала Монтгомери. Он был самым видным английским военачальником и к тому времени получил уже звание герцога Эль-Аламейнского. Время визита, по обыкновению, долго согласовывали и наконец договорились на январь 1947 г.

Уже в день прибытия фельдмаршала он должен был нанести официальный визит начальнику Генерального штаба Маршалу Советского Союза А. М. Василевскому. Было решено преподнести Монтгомери в это время русский сувенир. Долго ломали голову, что именно подарить высокому гостю, но ничто из обычных национальных памятных подарков вроде бы не подходило. К тому же тогда никаких специальных сувениров и не делали. Наконец кто-то подал мысль сшить ему русскую, военного покроя, бекешу на беличьем меху и генеральскую папаху из серого каракуля. Предложение одобрили, бекешу и папаху заказали. К началу визита они были готовы и находились в комнате генерала для особых поручений М. М. Потапова.

Наконец фельдмаршал прибыл и проследовал в кабинет, где были А. М. Василевский, А. И. Антонов, Н. В. Славин и автор этих строк, который должен был сопровождать Монтгомери при посещении им Академии Генерального штаба. После взаимных приветствий состоялась беседа. Затем была уточнена программа пребывания. Монтгомери, желая прослыть оригиналом или из других побуждений, заявил, что рабочий день он будет начинать в 6 часов утра и в 9 вечера ложиться спать. Этому порядку он, мол, не изменял всю войну, даже в критические ее моменты. Мы обещали выдержать это время, хотя про себя и подумали — хорошо же ему воевалось при таком распорядке! По нашим понятиям, спать во время войны можно только тогда, когда позволяет обстановка. Так, кстати, все и делали.

Но вот А. М. Василевский с приличествующим случаю коротким словом вручил бекешу и папаху. Монтгомери подарок очень понравился. Он долго разглядывал его, спросил, точно ли это настоящая белка и какова стоимость меха. Ответить о цене никто не мог, поэтому мне пришлось тут же пойти и по телефону навести справки. Затем Монтгомери решил надеть бекешу и папаху. Когда он облачился, оказалось, что папаха была впору, а бекеша слишком длинна. Полученные нами, как принято говорить, «достоверные данные», необходимые для портного, резко разошлись с действительностью. Не отличавшийся богатырским сложением, английский фельдмаршал утонул в бекеше.

А. М. Василевский успокоил:

— Дело поправимое. Завтра к утру бекеша будет доставлена вам в надлежащем виде.

Однако это не устраивало фельдмаршала, и он попросил, чтобы бекешу укоротили здесь же, при нем, он подождет. Все недоуменно переглянулись.

— Сергей Матвеевич, распорядитесь насчет портного,— сказал Александр Михайлович, обращаясь ко мне.

Я вышел. Минут через сорок привезли портного с машинкой. Была произведена примерка, и портной в приемной начальника Генштаба сел за работу.\

Между тем официальная часть визита была исчерпана. Завязался непринужденный разговор. Вспомнили дела минувших дней. Монтгомери с большой охотой и подробностями рассказал про известную нам битву под Эль-Аламейном, в которой он одержал победу над Роммелем. В третий раз выпили кофе. Наконец портной работу закончил, сделал еще одну примерку — бекеша была теперь впору. Довольный, не снимая ее, Монтгомери покинул Генштаб.

На следующий день я сопровождал его в Академию Генерального штаба. После ознакомления с аудиториями, лабораториями Монтгомери выступил перед слушателями с лекцией о той же битве под Эль-Аламейном. Через несколько минут после начала лекции два английских офицера неожиданно стали раздавать всем присутствующим какие-то листовки. Это выходило за рамки программы, и я обеспокоился: почему вдруг листовки и что в них написано? Взял одну, приказал сидевшему рядом переводчику прочесть ее. Оказывается, это опять об Эль-Аламейне — краткое описание… Сколько же понадобилось бы таких листовок и разных титулов, подумал я, нашим полководцам, к примеру Г. К. Жукову или И. С. Коневу, под руководством которых одержан целый ряд блистательных побед, по своему масштабу и результатам в несколько раз превосходящих победу под Эль-Аламейном!

Накануне отъезда фельдмаршала П. В. Сталин дал обед в честь Монтгомери. На обед приглашалось человек двадцать. К назначенному сроку мы — военные и представители МИДа собрались в Большом Кремлевском дворце. До начала обеда оставалось пять минут, а Монтгомери все не было. Дозвонились до резиденции: говорят — выехал. Тут же открывается дверь, и в приемный зал входит Монтгомери, одетый в бекешу и папаху.

— В чем дело? — бросились мы к сопровождавшим его советским офицерам.— Почему не раздели где положено?

— Категорически отказался, — был ответ.

Фельдмаршал, заметив замешательство и недоумение на лицах присутствующих, сказал:

— Хочу, чтобы меня увидел Генералиссимус Сталин в русской форме.

В это время вошел И. В. Сталин и члены правительства. Монтгомери объяснил и ему, в чем дело. Сталин посмеялся, сфотографировался вместе с ним. Потом Монти (как его звали англичане) тут же разделся, и начался обед.

На следующий день мы провожали Монтгомери с Центрального аэродрома. Он приехал в той же бекеше и папахе, принял рапорт начальника почетного караула и улетел, не расставаясь с нашим подарком…

И о врагах…

В предгорьях Альп обнаружились старые недруги Советской власти — генералы П. Н Краснов, А. Г. Шкуро, К. Султан-Гирей и другие. Мы давно и думать забыли об этих почти археологических древностях. Но в 1944 г., наступая в Югославии, советские войска встретились в боях с частями русского белогвардейского корпуса. Оказывается, всякого рода «бывшие» все еще лелеяли мечту о восстановлении «единой и неделимой», о поместьях и монархии. Алчные расчеты жили в душе этих людей вместе с лютой ненавистью ко всему советскому.

Таковыми и являлись бывший командующий всеми вооруженными силами Временного правительства Керенского и атаман Войска Донского Краснов, бывший командир 3-го конного корпуса деникинской армии Шкуро, бывший князь, душитель революции 1905 г. и командир Дикой дивизии, творившей кровавые оргии, Султан-Гирей. В годы войны все они вернулись к активной военной работе и пошли на службу к немецкому фашизму. По указанию гитлеровских чиновников генералы создавали вооруженные части из русских контрреволюционных и антисоветских элементов, которые воевали против Красной Армии и наших союзников с оружием в руках. Воевали они зло, остервенело, не ожидая пощады. Но под ударами советских войск и союзных армий «добровольцы» вынуждены были бежать в каменные теснины гор. С большими потерями они уползли в расположение англичан и, рассчитывая, что те, как и американцы, скоро примутся воевать против Советов, предложили им свои услуги. Однако просчитались… Советское правительство сделало тогда решительное представление союзникам по поводу Краснова, Шкуро, Султан-Гирея и других военных преступников. Англичане немного повременили, но, поскольку ни старые белогвардейские генералы, ни их воинство не представляли какой-либо ценности, загнали всех их в автомашины и передали в руки советских властей. Вся процедура передачи состояла в замене английского караула красноармейским.

Какими увидели советские воины этих «ископаемых»? Краснов-старший—дряхлый уже человек (он родился в 1869 г.) с прикрытыми старомодным пенсне воспаленными глазами, в форме немецкого генерала и погонами царской армии (как-никак, а оттенок, так сказать, сохранил). Речь отличалась изысканностью: Краснов за границей баловался сочинительством и сумел издать несколько ярых антисоветских романов, не имевших, правда, заметного успеха у «белой» публики. Вместе с ним англичане передали и его племянника — С. Н. Краснова, генерал-майора немецкой армии, в прошлом полковника царской лейб-гвардии и белогвардейца; этот еще не старый мужчина, как и дядя, душой и телом сотрудничал с гитлеровцами. Низкорослый, весь какой-то испитой, брызжущий злобой генерал Шкуро щеголял в несвежей черкеске с газырями. До последнего момента жизни Шкуро ничуть не скрывал лютой ненависти к Советской власти. Князь Султан-Гирей был худ и глуховат. Под черной черкеской скрывалось уже хилое тело. Прежний характер проявлялся лишь во вспышках злобы ко всему окружающему, особенно к нашим людям… Весь этот смердящий «букет» генералов тоже предстал перед советским судом. Все они были приговорены к смертной казни.

Солдатская смекалка

Как-то мы зашли в одну из солдатских землянок и еще с порога ощутили температуру, близкую к той, что бывает в хорошей бане. Посреди землянки стояла раскаленная докрасна железная печка, и в ней действительно бушевало пламя. Немолодой домовитый сержант четко приветствовал нас и гостеприимно пригласил, как говорится, «поближе к огоньку».

— Откуда ж дрова берете? — поинтересовались мы. С топливом на плацдарме было плохо: дрова подвозили через пролив только для варки пищи.

— А тут, поблизости,— ткнул сержант через плечо почерневшим от копоти большим пальцем правой руки, — дом кирпичный стоял… Вот им и топимся.

Мы дружно рассмеялись. Подумалось, что хозяин землянки намеревается с ходу выдать нам какой-то старый солдатский анекдот для всеобщего увеселения. Кому из нас не доводилось слышать, как бывалый солдат суп из топора сварил! Но вот чтобы он кирпичный дом в топку пустил — этакой диковины мы еще не знали. С интересом повернули головы к рассказчику. Но сержант вдруг смолк. Он знал службу и безмолвно ел глазами начальство. Потом неторопливо приоткрыл дверцу печки, и мы увидели, что в ней действительно горят кирпичи. Самые натуральные кирпичи!

Кто-то даже ахнул от неожиданности. Начались распросы, как да почему.

Сержант кивнул на стоявшее в углу землянки ведро. Там тоже лежали кирпичи, залитые доверху керосином. Через несколько часов после такой ванны они становились вполне готовыми к употреблению в качестве топлива.

— Не чета, конечно, настоящим дровам,— пояснил сержант. — Неудобства есть: прикурить, скажем, трудновато. Полено-то возьмешь из огня — и дух от него лесной идет и цигарка в целости. А кирпич, он, вишь, как полыхает. Ну ничего, управляемся. Горе только, когда на сырец нападешь: раз погорел и рассыпался. А настоящие кирпичи — те долговечны; погорят, погорят, а ты их опять в керосин, а из керосина снова в печку. Так и идет по кругу…

В другой землянке обогревались иначе. Здесь стояли саперы — люди высокой технической культуры. Они использовали трофейные противотанковые мины; выплавляли из них тол и жгли его в печке. Он горел ровным пламенем и без дыма. Соседи допытывались у саперов, чем они топятся, но те секрета не раскрывали. Командир взвода только жаловался, что трофеи скоро кончатся и тогда придется добывать мины из немецких заграждений. Охотники на это дело имелись.

“Чудо советской техники”, эффективно использованное в ходе наступления в Белоруссии в 44-м году.

Появились оригинальные приспособления. В частности, на 2-м Белорусском фронте была сконструирована так называемая летающая торпеда, очень простая по замыслу. На реактивный снаряд М-13 с помощью железных обручей крепилась деревянная бочка обтекаемой формы. Внутрь бочки заливался жидкий тол. Общий вес такого устройства достигал 100— 130 килограммов. Для устойчивости в полете к хвостовой его части приделывался деревянный стабилизатор. Стрельба производилась из деревянного ящика с железными полозьями в качестве направляющих. Ящик этот помещали предварительно в котлован и придавали ему нужный угол возвышения. При желании торпеды можно было запускать сериями по пять — десять единиц одновременно.

9 июня мы провели опытную стрельбу. Выпустили 26 торпед одиночным порядком и сериями. Дальность их полета достигала 1400 метров, а взрывы были такой силы, что в суглинистом грунте образовались воронки по шесть метров в диаметре и до трех метров глубиной. Командование фронта считало целесообразным применить в процессе артподготовки по крайней мере 2000 этих устройств. Но перед тем требовалось добыть столько же реактивных снарядов М-13, в которых очень нуждались все фронты. Пришлось опереться на авторитет Генштаба. В результате снаряды были получены и самодельные торпеды успешно дополнили мощь нашего огневого удара по обороне противника.

Источник: С.М. Штеменко “Генеральный штаб в годы войны”.

Written by gavrilaf

Автор книги Сергей Матвеевич Штеменко, генерал армии, офицер Генштаба. В мая 1943 стал начальником Оперативного управления Генерального штаба. В 1948 году возглавил Генштаб и стал заместителем министра Вооружённых сил СССР. С 1968 начальник штаба Объединенных Вооруженных Сил государств – участников Варшавского договора.

Как закалялась сталь

Сергей Матвеевич Штеменко

В Москву я приехал весной 1925 года из казачьей станицы Урюпинской (ныне г. Урюпинск Волгоградской области).

И дед и отец мой, уроженцы этой же станицы, имели, как и все казаки на Дону, фамилию на «ов» — Штеменковы. Но после смерти отца в 1916 году мать переделала ее на украинский лад. В Урюпинской я три зимы ходил в церковноприходскую школу и уже после революции закончил школу II ступени. Житье было тогда трудное, и на семейном совете решили, что мне и одному из моих сводных братьев надо, как тогда говорили, «ехать на заработки». В Новочеркасске или Ростове зацепиться было не за кого, а в Москве жила сестра отчима. Это и предопределило выбор города.

Конечно, мне, восемнадцатилетнему парню, впервые, кстати, надевшему настоящие ботинки, очень хотелось учиться, «выбиться в люди»…

Сергей Матвеевич некоторое время живёт в Москве, перебиваясь случайными заработками и вскоре решает поступать в военное училище…

Перспектива стать кавалеристом мне пришлась по душе. Пошел в военкомат наводить справки. А там сказали, что, если я хочу поступить в военную школу, — пожалуйста, как раз идет набор в Московскую пехотную школу имени М. Ю. Ашенбреннера. Кто такой Ашенбреннер, я не знал, но в пехоту идти не хотел: засмеют в станице…

Помыкавшись несколько дней, все же решил произвести разведку. В Лефортово на Красноказарменной улице нашел эту пехотную школу. А недалеко от нее еще две — Московскую артиллерийскую имени Л. Б. Красина и Военно-инженерную. Инженеры меня тогда мало интересовали. В артшколе же выяснил, что она готовила командиров взводов для конной (!) артиллерии и учиться надо было 4 года.

Без особого сожаления я расстался с прежней мечтой учиться на агронома и подал заявление в школу.

Надежд на поступление, правда, было мало. За полтора года скитаний за книгу, конечно, не брался и многое перезабыл, до экзаменов оставался всего месяц. Но, как говорится, было бы желание. В октябре 1926 года мы с моим станичником Петром Васильевым стали курсантами Московской артиллерийской школы. Оба попали в 3-ю конно-горную батарею, чем были весьма довольны…

Снова в Лефортово я попал в 1933 году, теперь уже слушателем Академии моторизации и механизации РККА.

В академии тогда было три факультета — командно-инженерный, эксплуатационный и промышленный. Я учился на командно-инженерном, переименованном впоследствии в командный, который выпускал командиров-танкистов. Военные предметы преподавались глубоко и, надо сказать, интересно. Тактика, оперативное искусство, военная история, военная география, изучение и вождение танков были моими любимыми дисциплинами. Большое внимание уделялось высшей математике, механике, физике, термодинамике, общественным дисциплинам. Изучали мы, кроме того, один из иностранных языков, военную администрацию и другие предметы. И весьма активно занимались спортом. Коня я окончательно сменил на мотоцикл. Тем более что на праздничных парадах академия выступала на мотоциклах. На втором курсе даже участвовал в мотопробеге Москва — Харьков — Москва. А во время очередной стажировки получил удостоверение летчика-наблюдателя.

Обратите внимание на огромный перечень знаний и практических умений, которые получали будущие офицеры. Думаю, что любой из однокурсников Штеменко выглядел бы просто гением на фоне нынешних студентов – будущих экономистов и “эффективных менеджеров”.

Жил здесь же, в Лефортово. Первый год — в общежитии. На втором году получил комнату в девять квадратных метров и привез семью из Киева… Поэтому, когда через год поселились в большей комнате дома, в строительстве которого на территории академии мы сами участвовали, то это уже казалось вершиной комфорта.

А этот отрывок большинству из нас покажется фантастикой. Собственное жильё у курсанта-второкурсника!

…С Крымом у меня лично связаны светлые воспоминания. Сюда я попал из Московской артиллерийской школы имени Л. Б. Красина. … в начале сентября 1927 года на утренней поверке командир батареи сказал, что в Севастополе формируется новая артиллерийская школа: на первый курс идет прием, а на три старших набирают курсантов со всех артиллерийских школ страны. Наша батарея должна была выделить в Севастополь по два человека с каждого курса.

Не долго думая, я толкнул своего земляка Петра Васильева, и мы оба шагнули вперед…

Прибыли мы в Севастополь. Выяснилось, что формировалась первая в Советском Союзе школа зенитной артиллерии. Около месяца не было никаких занятий: только уход за лошадьми — дважды чистка, водопой и кормежка — да строительство конюшен. Мы первый раз увидели море, искупались, повалялись на берегу и были несказанно довольны…

В городской отпуск увольняли, как и в Москве. В субботу: после занятий до 24.00; в воскресенье: до обеда — одна часть курсантов и после обеда — другая. Однако, где бы ты ни был — на чистку и водопой лошадей обязан являться, если не договорился с товарищем, что он все за тебя сделает, и не доложил об этом старшине…

Ну а тогда, в Севастополе, с началом нового 1929/30 учебного года шесть человек выпускного курса, по два человека с каждой батареи, вызвали к начальнику школы Вукотичу и комиссару Хейфецу. Там же были командир дивизиона Крюков и все три командира батарей.

— Вы знаете, конечно, о людях на производстве, которые берут обязательства лучше работать и перевыполняют планы. Называют их ударниками,— начал комиссар. Затем последовал настоящий доклад на тему, кто такие ударники, как они работают и какую пользу приносят стране.

Мы не понимали, к чему этот разговор, и лишь молча переглядывались.

— В школе решено поддержать это новое движение, не отставать от трудящихся и иметь своих ударников,— продолжил Вукотич.— Вот мы и выбрали для этого присутствующих здесь курсантов. Считаем, что вы будете достойны этого высокого звания. От вас требуется взять обязательство пройти годичный курс за полгода, с тем чтобы в мае сдать все положенные экзамены. Таким образом мы сделаем наш первый выпуск ударников.

— Все вы — большевики,— добавил комиссар,— значит, не подведете нашу школу. Будете заниматься в одной группе, сделаем вам облегчение по строевой службе. Придется, конечно, удлинить время занятий, пожертвовать зимним отпуском, выходными днями. Вот и все. У кого есть вопросы?

…Началась «ударная» жизнь. Облегчений особых не было, а тягот досталось много. Занимались вшестером по отдельной программе по 10 часов в день, а службу воинскую тоже несли: все ведь были помкомвзводы, командиры отделений, а я — старшина, и никто не слагал с нас обязанностей.

К 1 Мая программа была закончена, экзамены сданы, и вот долгожданный приказ Народного комиссара обороны о нашем выпуске и назначении…

Насколько мне помнится, этот выпуск ударников был первым и последним. Тогда шли эксперименты, поиски новых форм социалистического соревнования, не все оказалось приемлемым для военных училищ, и жизнь отметала ошибочное.

Очень интересное замечание, как мне кажется. Такие мелкие, на первый взгляд, моменты помогают ощутить дух времени, понять чем же жили и как думали те люди. Удивительная комбинация непреодолимой тяги ко всему новому, к поиску более эффективных подходов буквально во всех областях жизни, начиная бытом и заканчивая образованием, но в комплексе с практичностью и объективностью, которая немедленно выбраковывает все тупиковые пути – как же этого не хватает современному миру!

…Служба в полку началась с того, что командир учебной батареи, куда я был назначен, П. Ф. Чесных повел меня на конюшню, дал коня и тут же вместе со мной выехал в манеж, проверил умение ездить, брать препятствия, рубить и т. д. Сам он был терский казак, заядлый конник, спортсмен, вел спартанский образ жизни и требовал того же от подчиненных. После манежа — спортивный городок. Комбат посмотрел, что мы можем делать на гимнастических снарядах. Остался доволен всем, кроме одного: я не умел ходить на руках. А он при мне снял шашку и прошел на руках вдоль всей казармы батареи и сказал, что через два месяца пройдем это расстояние вместе.

Просто античный идеал человека – гармоничное совмещение знаний, практических навыков, культуры и идеальной физической формы. Сейчас мальчишки часто восхищаются японскими самураями – великолепными воинами, которые владели искусством стихосложения и каллиграфии. Но ведь близкие нам люди, наши дедушки были ничем не хуже. Даже лучше, потому что свою войну они выиграли.

Распорядок работы Генерального штаба

Служба в Генеральном штабе никогда не была легкой, тем более в военное время. Главное место в ней занимали, естественно, сбор и оценка разведывательных данных и текущей обстановки на фронтах, разработка вытекающих отсюда практических предложений и распоряжений, замыслов и планов предстоящих операций, планирование, обеспечение фронтов вооружением, боеприпасами и другими материальными средствами, создание резервов. Все это было очень сложно и не всегда осуществлялось так, как хотелось бы.

И. В. Сталин установил порядок круглосуточной работы Генштаба и лично регламентировал время его руководящего состава. Например, заместителю начальника Генштаба, на пост которого в декабре 1942 года прибыл А. И. Антонов, полагалось находиться при исполнении своих обязанностей по 17—18 часов в сутки. На отдых ему отводилось время с 5—6 часов утра до 12 дня. А мне, занимавшему с мая 1943 года должность начальника Оперативного управления, отдыхать разрешалось с 14 до 18— 19 часов. Точно так же были расписаны часы работы и отдыха для всех других руководящих работников.

Доклады Верховному Главнокомандующему делались, как правило, три раза в сутки. Первый из них имел место в 10—11 часов дня, обычно по телефону. Вечером, в 16—17 часов, докладывал заместитель начальника Генштаба. А ночью мы ехали в Ставку с итоговым докладом за сутки. Перед тем подготавливалась обстановка на картах масштаба 1 : 200 000 отдельно по каждому фронту с показом положения наших войск до дивизий, а в иных случаях и до полка. Даже досконально зная, где что произошло в течение суток, мы все равно перед каждой поездкой 2—3 часа тщательно разбирались в обстановке, связывались с командующими фронтами и начальниками их штабов, уточняли с ними отдельные детали проходивших или только еще планировавшихся операций, советовались и проверяли через них правильность своих предположений, рассматривали просьбы и заявки фронтов, а в последний час редактировали подготовленные на подпись проекты директив и распоряжений Ставки.

Все материалы, требовавшие решения Верховного Главнокомандования, заранее сортировались и раскладывались по трем разноцветным папкам. В красную папку попадали документы первостепенной важности, докладывавшиеся в первую очередь; это в основном приказы, директивы, распоряжения, планы распределения вооружения действующим войскам и резервам. Синяя папка предназначалась для бумаг второй очереди; обычно в нее шли различного рода просьбы. Содержимое же зеленой папки составляли представления к званиям и наградам, предложения и приказы о перемещениях и назначениях должностных лиц…

Справедливости ради должен заметить, что И. В. Сталин очень высоко ценил работников Генерального штаба и направлял их на самые ответственные посты в действующую армию…

Вопреки установившимся канонам Сталин считал, что хороший штабист никогда не подведет и на командной работе, но, для того чтобы быть полноценным штабным работником, надо знать жизнь войск. А потому всех нас без исключения командировали на фронты очень часто, и порой на продолжительное время…

Верховный не терпел даже малейшего вранья или приукрашивания действительности и жестоко карал тех, кто попадался на этом. Хорошо помню, как в ноябре 1943 года был снят с должности начальник штаба 1-го Украинского фронта за то, что не донес о захвате противником одного важного населенного пункта в надежде, что его удастся вернуть.

Естественно, что при докладах в Ставке мы очень следили за формулировками. Само собой у нас установилось правило никогда не докладывать непроверенные или сомнительные факты…

Доклады Генерального штаба в Ставке имели свой строгий порядок. После вызова по телефону мы садились в автомашину и по пустынной Москве отправлялись в Кремль или на «Ближнюю» — кунцевскую дачу Сталина. В Кремль въезжали через Боровицкие ворота и, обогнув здание Верховного Совета СССР по Ивановской площади, сворачивали в так называемый «уголок», где находились квартира и рабочий кабинет И. В. Сталина. Через кабинет Поскребышева входили в небольшое помещение начальника личной охраны Верховного Главнокомандующего и, наконец, попадали к нему самому.

В левой части кабинета со сводчатым потолком и обшитыми светлым дубом стенами стоял длинный прямоугольный стол. На нем мы развертывали карты и по ним докладывали за каждый фронт в отдельности, начиная с того, где в данный момент происходили главные события. Никакими предварительными записями не пользовались. Обстановку знали на память, и она была отражена на карте…

Сталин слушал доклад, прохаживаясь у стола с нашей стороны. Изредка подходил к своему письменному столу, стоявшему в глубине кабинета справа, брал две папиросы «Герцеговина Флор», разрывал и набивал табаком трубку. Правее письменного стола на особой подставке белела под стеклом гипсовая посмертная маска В. И. Ленина.

Доклад наш начинался с характеристики действий своих войск за истекшие сутки. Фронты, армии, танковые и механизированные корпуса назывались по фамилиям командующих и командиров, дивизии — по номерам. Так было установлено Сталиным. Потом мы все привыкли к этому и в Генштабе придерживались такой же системы.

Затем докладывались проекты директив, которые надо было отдать войскам… Сталин диктовал, я записывал. Потом он заставлял читать текст вслух и при этом вносил поправки. Эти документы, как правило, не перепечатывались на машинке, а прямо в оригинале поступали в находившуюся неподалеку аппаратную узла связи и немедленно передавались на фронты…

С доклада мы возвращались лишь в 3—4 часа утра.

Иногда приходилось бывать в Ставке и по два раза на протяжении одних суток.

Установленный Сталиным жесткий порядок работы Генштаба никто не мог изменить. Огромный объем этой работы, ее неотложность делали службу здесь крайне изнурительной. Работали на износ, наперед зная, что даже за малейшую ошибку с тебя будет строго взыскано. Не каждый мог выдержать такое напряжение. Некоторые из моих товарищей длительное время страдали впоследствии истощением нервной системы, сердечными заболеваниями. Многие сразу же после войны, не дослужив до возрастного срока, ушли в запас.

Должен заметить, что режим военного времени оставался в Генштабе почти неизменным вплоть до смерти Сталина: мы по-прежнему заканчивали свой трудовой день в 3—4 часа утра, а к 10—11 часам дня обязаны были опять являться на службу…

Насколько же высокой была мотивация этих людей и каким огромным запасом жизненных сил они обладали. Удивительно, но как такой распорядок выдерживал сам Верховный Главнокомандующий?

Во главе Генерального штаба

Описывая работу Генерального штаба в годы войны, я, конечно, обязан более или менее подробно рассказать о двух выдающихся его руководителях — А. М. Василевском и А. И. Антонове. Первый был начальником Генерального штаба с середины 1942 до февраля 1945 года. Второй вступил на этот высокий пост уже в конце войны, но еще задолго до того, будучи первым заместителем начальника Генштаба, в связи с длительным пребыванием А. М. Василевского на фронтах, успешно исполнял его обязанности.

Василевский

Александр Михайлович Василевский

За плечами у Александра Михайловича — первая мировая война, организаторская работа по формированию первых регулярных частей Красной Армии и служба на фронтах гражданской войны. После того как была разгромлена внутренняя контрреволюция и изгнаны с советской земли интервенты, он семь лет командовал полком. Все это время упорно учился и уже тогда зарекомендовал себя как командир с широким кругозором, вдумчивый, инициативный. Старшие начальники отмечали также скромность и выдержку Александра Михайловича.

В 1936 году, после недолгой службы в Приволжском военном округе, А. М. Василевский зачисляется в Академию Генерального штаба. Его знания и умение работать над оперативными вопросами здесь возросли, навыки отшлифовались, творческие возможности увеличились. И по окончании академии Александр Михайлович, в звании комбрига, получил назначение в Генеральный штаб. Сначала исполнял там должность помощника начальника оперативного отдела, а с середины 1939 года, когда создалось Оперативное управление, стал помощником, затем заместителем начальника управления по западу. На этом посту оперативное дарование А. М. Василевского упрочилось еще больше. Он стал ведущим лицом при разработке наиболее ответственных планов советского командования.

Началась Великая Отечественная война. 25 августа 1941 года генерал-майор А. М. Василевский назначается начальником Оперативного управления и одновременно становится заместителем начальника Генерального штаба. Принимает непосредственное участие в планировании операций по отражению вражеских ударов и разгрому немецко-фашистских войск на подступах к Москве…

Отличительной чертой Александра Михайловича всегда было доверие к подчиненным, глубокое уважение к людям, бережное отношение к их достоинству. Он тонко понимал, как трудно сохранять организованность и четкость в критической обстановке неблагоприятно развивавшегося для нас начала войны, и старался сплотить коллектив, создать такую рабочую обстановку, когда совсем не чувствовалось бы давления власти, а лишь ощущалось крепкое плечо старшего, более опытного товарища, на которое в случае необходимости можно опереться. За его теплоту, душевность, искренность мы все платили ему тем же. Василевский пользовался в Генштабе не только высочайшим авторитетом, но и всеобщей любовью.

С первых месяцев войны Александру Михайловичу пришлось близко общаться со Сталиным, который, как уже отмечалось, не терпел ответов приблизительных, наугад, часто требовал личного уточнения обстановки на месте. Не один раз работа Василевского в действующей армии была сопряжена с большим риском для жизни, но всегда выполнялась в срок и с безупречной точностью, а доклады его в Ставке отличались исчерпывающей полнотой и ясностью. Эти его качества Верховный Главнокомандующий оценивал в полной мере и все чаще стал посылать Александра Михайловича на фронт, когда возникала необходимость поглубже проанализировать тот или иной вопрос и выработать наиболее верное решение, сформулированное в виде готовых предложений.

Природа наделила А. М. Василевского редким даром буквально на лету схватывать главное, делать правильные выводы и как-то особенно ясно предвидеть, в каком направлении пойдет дальнейшее развитие событий. Однако он никогда не выставлял этого напоказ. Наоборот, всегда с подчеркнутым вниманием выслушивал мнения и соображения других, не имел привычки обрывать собеседника, даже если не согласен с ним, а терпеливо убеждал его, доказывал и в конечном счете обычно привлекал оппонента на свою сторону. В то же время Александр Михайлович умел постоять за собственную точку зрения перед Верховным Главнокомандующим. Делал это тактично, но достаточно твердо.

Для оперативного почерка А. М. Василевского характерна решительность замысла, стремление окружить противника, отсечь ому пути отхода или расколоть его группировку таким образом, чтобы по мере развития операции угроза изоляции нависала бы над ним все более и более. Таковы типичные черты Острогожско-Россошанской, Сталинградской, Белорусской, Мемельской и многих других операций, подготовка и проведение которых осуществлялись при личном участии Александра Михайловича. Печать решительности лежит и на Восточно-Прусской операции, во время которой А. М. Василевский командовал 3-м Белорусским фронтом, заменив погибшего в феврале 1945 года И. Д. Черняховского. За свои действия он всегда был готов безоговорочно держать ответ перед Родиной, а это, как известно, является высшим проявлением мужества военачальника. Успехами не кичился. Враг всякого приукрашательства, Василевский никогда в таких случаях не акцентировал внимание на собственной персоне, хотя роль его была подчас решающей.

Отлично понимая, сколь отрицательно сказывается на работе Генштаба частое отсутствие на месте начальника, Александр Михайлович настойчиво искал себе достойного заместителя. И такой человек был найден. 11 декабря 1942 года мы узнали, что по рекомендации А. М. Василевского на должность начальника Оперативного управления и заместителя начальника Генштаба назначен генерал-лейтенант А. И. Антонов, занимавший до того пост начальника штаба на Закавказском фронте.

Антонов

Алексей Иннокентьевич Антонов

Отличная теоретическая подготовка, высокие организаторские способности, ясный ум и большая выдержка наряду с выдающимся оперативным дарованием А. И. Антонова предвещали, казалось, длительное пребывание его у кормила Оперативного управления. Но в отсутствие А. М. Василевского, а оно становилось все чаще и длительнее, на плечи Алексея Иннокентьевича ложился непомерный груз обязанностей начальника Генерального штаба. Исполнять одновременно две такие тяжелые должности, да еще во время войны, было не под силу даже Антонову. Убедившись в этом, Ставка освободила его от непосредственного руководства Оперативным управлением, что позволило Алексею Иннокентьевичу практически возглавить Генеральный штаб, конечно поддерживая самый тесный контакт с А. М. Василевским, постоянно информируя его о всем существенном и получая взамен соответствующие указания, советы, поддержку.

Большой труженик и блестящий знаток штабной службы, Алексей Иннокентьевич крепко держал в своих руках все нити оперативного руководства боевыми действиями многомиллионной армии. За счет своей богатейшей эрудиции и тогда еще молодых сил он справлялся с этим безупречно. Представители Ставки, направляя свои доклады Верховному Главнокомандующему, непременно адресовали их копию «товарищу Антонову». Каждый знал, что Антонов предпримет по этим докладам все необходимое точно и в срок.

Высокая общая и особенно военная культура Алексея Иннокентьевича проявлялась в широте и глубине его подхода ко всем решительно вопросам работы Генштаба, в речах, в личном поведении, отношении к людям. За шесть лет совместной службы мне ни разу не приходилось видеть его «вышедшим из себя», вспылившим, ругающим кого-то. Он обладал удивительно уравновешенным характером, ничего, однако, общего не имевшим с мягкотелостью. Уравновешенность у Антонова сочеталась с редкой твердостью и, я бы сказал, с некоторой сухостью, даже суровостью в официальных отношениях. Кое-кто называл его педантом. Но это был хороший педантизм. Люди более дальновидные очень скоро проникались благодарностью к А. И. Антонову за его принципиальность и последовательную требовательность, совершенно необходимую на военной службе, да еще в дни тяжелой войны. Алексей Иннокентьевич не терпел верхоглядства, спешки, недоделок, формального отношения к должностным обязанностям. На поощрения был скуп, и заслужить их могли лишь люди думающие, инициативные, точные в работе. Весьма ценил время и тщательно его планировал. Видимо, поэтому даже строй его речи отличался лаконичностью и ясностью. Противник всякого пустозвонства, он отнюдь не злоупотреблял совещаниями, проводил их только в самых необходимых случаях и всегда оперативно, коротко.

У Верховного Главнокомандующего А. И. Антонов пользовался непререкаемым авторитетом. И я полагаю, что тут не последнюю роль сыграла мужественная прямота Алексея Иннокентьевича, правдивость его докладов, в которых всегда и все строго соответствовало истине, как бы горька она ни была. При необходимости Антонов осмеливался возражать Сталину и уж во всяком случае высказывал свое мнение.

Внешне далеко не одинаковые, А. М. Василевский и А. И. Антонов, по существу, имели очень много общего. Они достойно представляли советский Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны, многое сделали для нашей победы над врагом, и мы, их соратники, ближайшие помощники и ученики, всегда будем гордиться ими.

Продолжение следует…

Источник: С.М. Штеменко “Генеральный штаб в годы войны”.

Written by gavrilaf

Материал ниже посвящён как раз этой проблеме. И, как мне кажется, он содержит немало интересных фактов. Кстати, он отлично подходит для форумных баталий с апологетами свободного рынка и либерализма. Особенно, если учитывать, что текст писал отнюдь не коммунист.

Эдвард Бернейс

Каким бы странным это ни показалось, в конце XIX века наибольшую озабоченность у американского бизнеса вызывала перспектива всеобщего достатка. В отличие от Маркса, верившего в то, что идеальный мир есть мир, где каждый будет иметь столько, сколько необходимо для достойной жизни, капиталистов тревожило, что, снабдив себя всеми удобствами, люди просто перестанут покупать их товары. Казалось, ничто не сможет сподвигнуть человека на замену мебели, верхней одежды или набора кухонной утвари просто потому, что те утратили новизну. Но проблему потенциального достатка удалось успешно разрешить, и ведущую роль в этом сыграла деятельность Эдварда Бернейса, племянника Зигмунда Фрейда и главного пропагандиста его идей в Америке. Фрейдовская теория, рисовавшая личность сгустком эмоций, страстей и влечений, гласила, что реальной движущей силой поступков человека является не разумный расчет, а удовлетворение глубинных желаний. Воодушевленный таким подходом, Бернейс посчитал, что американский бизнес должен позаботиться об изменении отношения людей к покупкам — нужно было, чтобы они больше не старались руководствоваться разумными потребностями и нацелились на исполнение желаний. Результатом стало рождение консьюмеризма, или, как его называли на первых порах в 1920-е годы, консумпционизма. Именно к тому моменту относятся слова Кэлвина Кулиджа о том, что «американец важен для своей страны не как гражданин, а как потребитель». Вместо того чтобы продавать покупателю товары, рекламная индустрия приступила к торговле счастьем.

Впрочем, влияние Бернейса не ограничивалось рекламой. Как производители и как потребители, массы городского населения были той силой, которая толкала вперед развитие индустриальной Америки, — именно они строили железные дороги, заселяли новые города, обеспечивали спрос на растущее изобилие товаров. Однако Первая мировая война и русская революция заставили убедиться в том, что люди, действующие как масса, могут быть чрезвычайно опасны. Центральный урок, преподанный Фрейдом, также заключался в демонстрации разрушительного потенциала человека, не только индивидуального, но и общественного. Президентство Теодора Рузвельта (1901-1908), вдохнувшее новую жизнь в американскую демократию и показавшее, что политические решения иногда влекут за собой реальные перемены, помимо прочего дало почувствовать американскому крупному бизнесу, что президенту-реформатору, пользующемуся широкой поддержкой, по силам сломить монополии, ввести ограничения на детский труд и поставить законодательные барьеры на пути некачественной пищевой продукции. Бернейс и его клиенты в американских корпорациях на собственном опыте ощутили правоту Фрейда, утверждавшего, что демократия чревата серьезным риском и потому ей не следует потакать. Другие наблюдатели, как, например, Уолтер Липпман, самый влиятельный американский журналист-аналитик 1930-х и 1940-х годов, нашли необходимым согласиться с тем, что народовластие — ненадлежащий способ управления такой сложной страной и что массы нуждаются в руководстве элиты.

Целый ряд консерваторов, оказавшихся преемниками Теодора Рузвельта на президентском посту (за исключением Вудро Вильсона, который был связан по рукам противодействием консервативного конгресса), сосредоточили усилия на ограничении социальных и политических прав широких слоев населения. Кроме того, страна постепенно начала пожинать плоды деятельности Бернейса и его учеников в американских корпорациях: потребительский бум 1920-х годов заставил большинство американцев забыть о политике и реформах. Недаром в 1928 году президент Гувер, заявляя приверженность позиции, сформулированной до него Кулиджем, назвал людей «машинами счастья в безостановочном движении». Вслед за Фрейдом, говорившим, что все потакающее нашим эгоистическим желаниям делает нас послушными и довольными, а все препятствующее их осуществлению — беспокойными и недовольными, Гувер понимал, что люди, желания которых удовлетворены, не склонны к политической активности.

Американцы на своем примере показали, что при соблюдении определенного набора правил ничто не заставит их перестать покупать, а также что в политической сфере эквивалентом потребительства неизменно становится консерватизм. На смену былому первопроходческому духу Америки, принимавшему трудности и лишения как цену, которую иногда нужно платить за свободу, пришла вера в обретение жизненного благополучия через обладание вещами. Профсоюзы начали терять членов, росло имущественное неравенство; федеральное правительство учреждало налоговые льготы в пользу богатых, а когда фермерские доходы упали наполовину, отказалось предпринимать какие-либо меры с целью исправить положение — свобода рынка оставалась неприкасаемой. В 1920-х годах Верховный суд вычеркнул из законодательства гарантии минимального уровня оплаты труда для женщин и детей и фактически вновь открыл простор для монополий. На легальную иммиграцию были наложены суровые ограничения, а попытки Вудро Вильсона превратить США в члена глобального клуба, открытого для сотрудничества с европейцами, не встретили ни у конгресса, ни у нации в целом ни малейшего понимания. Принятые ранее «законы Джима Кроу», вводившие сегрегацию на значительной части территории страны, были дополнены новыми; Ку-клукс-клан, не дававший о себе знать с начала 1880-х годов, в 1915 году возродился в более грозном обличий и к 1920-м годам насчитывал до 4 миллионов членов (в том числе многих жителей индустриального Севера); распространенным явлением стали линчевания и открытки с их изображением. В 1921 году в ходе «расовых беспорядков» в Талсе, штат Оклахома (фактически — целенаправленной попытки выдавить из города негритянское население), были убиты от 150 до 200 чернокожих; антисемитские лозунги открыто проповедовались в газетах; наконец, именно тогда американцы испытали на себе действие первой так называемой «красной паники» — подогреваемой властями общественной истерии, вылившейся в полицейские облавы на подозреваемых в симпатиях к радикалам и арест более чем 6 тысяч человек. В 1920 году последовало введение законодательного запрета на продажу и потребление алкоголя, что позволило организованной преступности в союзе с коррумпированными чиновниками взять под контроль жизнь крупных американских городов.

Что было хорошо для бизнеса, было хорошо и для Америки, но Америка была уже не та, что пару десятилетий назад. Ее образ в собственных глазах как страны иммигрантов, строящих прочное общество на фундаменте взаимовыручки и поддержки, ушел в прошлое — она стала страной, где для людей внезапно открылась возможность не омрачаемого ничем довольства жизнью, но где в то же время царили ксенофобия, организованная преступность и коррупция. «Свободный» капитализм, устремлявшийся все в к новым вершинам и доказывавший свою непревзойденную эффективность в производстве товаров и услуг, был не способен мириться ни с чем, что становилось у него на пути. Структуры человеческого общежития, традиционные порядки, родственные отношения были обречены пасть жертвой неутолимой потребности поставлять на рынок все больше и больше товаров — еще качественнее, еще дешевле и еще новее. Такая система продолжала работать, поскольку в 1920-х годах американская индустрия очутилась в чрезвычайно выгодном для себя положении: чем больше товаров она продавала, тем многочисленнее становились армия работников и армия потребителей; чем дешевле обходился наемный труд, тем выше взлетали прибыли компаний. Но если для меньшинства хорошие времена никак не кончались, низкополачиваемые рабочие начали обнаруживать, что с такой зарплатой уже не могут позволить себе купить все, что хотят. Вопреки падению спроса, маховик промышленности не сбавлял оборотов до тех самых пор, пока экономика — не успев даже обратить на себя чье-либо внимание — не столкнулась с массивным перепроизводством: стоимость акционерного и прочего капитала оказалась завышенной сверх меры, а склады по стране ломились от невостребованных товаров. В октябре 1929 года биржевые маклеры с Уолл-стрит начали сбывать имевшиеся у них на руках активы; рынок акций рухнул в черную дыру и утянул за собой весь американский свободный капитализм.

По книге Роджера Осборна “Цивилизация. Новая история Западного мира”.

Для полноты картины я решил привести пару цитат из знаменитой книги Эдварда Бернейса.

Сознательное и научное манипулирование привычками и мнениями широких масс является важным элементом демократического общества. Те, кто управляет этими скрытыми общественными механизмами, являются истинными правителями нашей страны… Люди, о которых мы никогда не слышали, управляют нами, навязывают образы мышления, формируют вкусы и подкидывают идеи. И это вполне логичный путь развития общества демократии. Множество людей должны взаимодействовать определённым образом, чтобы жить как четко организованное общество… Большинством наших поступков в любой области, будь то политика, бизнес или вопросы этики, управляет относительно небольшое число избранных людей, которые понимают, как работают сознание и законы поведения масс. Именно они дёргают за ниточки, контролирующие общественное сознание. Эдвард Бернейс «Пропаганда»

Интересно, а почему либералы, так любящие повторять вслед за Хаеком громкие слова о свободе, никогда не цитируют эти строки?